Пока мы все это слушали, в голове моей вертелись то и дело картинки: отрезанные руки, хлещущая кровь, снятая кожа, заячья шкурка, когти и зубы, все такое. Карусель увечий детского тела и разъятых животных частей на черном фоне леса.
У меня от этого даже голова заболела, и я заподозрил, что неспроста все эти тошнотворные образы выскакивают в моей голове как черти из табакерок.
В конечном счете, образы постепенно теряли реалистичность, становились все более комичными, и, ура, превратились в рисунки на темном фоне, изукрашенном лесными узорами — что-то вроде подноса с жостовской росписью — только про жесть.
Мстислав было захлопнул зубастую пасть, но тут же раскрыл ее снова:
— Слышали, с каким человеком связались? Да я и не человек вовсе!
Потом он резко повернулся к запястью моему, и чуть страшными зубами мне руку не отхватил — честное слово. Руку я успел отдернуть, Гоша наклонился к Мстиславу, чтобы удержать, и Мстислав ему головой в лоб как даст!
Вадик тут же Мстиславу прикладом по носу, а я к Гоше. С Гошей случился приступ — он повалился на пол, задергался, уголком рта его пошла пена. Мы с Серегой переглянулись — давным-давно такого не было.
Серега сказал:
— Ну наконец-то!
Я сказал:
— Да завали ебло, может, тут дело в колдуне!
Стремно было, как в первый раз — жесть, жесть, жесть. Но Гошина голова не должна была повредиться на таком мягком ковре, какой был на этом полу, и когда-то давным-давно, наверное, неимоверно радовал хозяев.
Царевна Кристина вскрикнула, когда Гоша упал, потом опустилась на колени рядом со мной и попросила меня перевернуть Гошу на бок.
По ходу, он ей понравился, ну тут секрета никакого нет — такой уж он человек, всем добрые люди нравятся.
А, может, она подумала, что только Гоша ее тут от Вадика защитит, да от меня, от Сереги, от Мстислава — никто ведь больше красотой души не блистал.
Так или иначе, оба мы волновались, и невидимое чувство, что нас связывало, показалось мне почти что прикосновением.
Жалко, что нельзя было облапать, ощупать ее своими эмоциями.
Гоша, наконец, перестал дергаться, лицо его приобрело спокойное, расслабленное выражение, а потом он открыл глаза и сказал:
— Я получил внятные распоряжения по поводу дальнейших действий.
***
Вот, Господи, слышал такую теорию, что ты даешь каждому испытания по силам его, вроде как справился — молодец, возьми с полки пирожок, а не справился: оскотинился, оскудел — ну сам себе дурак — мог ведь, все силы у тебя для этого были.
За точность трактовки, Господи, как агностик, я отвечать не могу, но хотелось бы знать, прав ли я.
Лично я все твои испытания проебал, от каждого из них становился я только хуже.
Я знаю людей, которые становились лучше, ну, хватало воли, ума, всяких таких вещей — они закалялись, как сталь. Я же — хер пойми что, ебучий пластик, который под огнем воняет и плавится, и больше никогда не становится чем-нибудь дельным.