Короче, я все еще жду своего эколога, который запретит то, что от меня осталось или пустит на одноразовые стаканчики.
Еще история о том, как мы с Вадиком жили: путешествовали, обалдевали.
Когда я выздоровел, прямо на следующий день после того, как я сумел проспать без кашля целую ночь, мама сказала, что мы уезжаем.
Я, конечно, обрадовался. Две недели я провалялся на пропотевшем диване — кого угодно это заебет.
А куда мы уезжаем? — спросил Вадик.
— В Сочи, — сказала мама. — "В городе Сочи темные ночи". Был такой фильм.
Я этот фильм не смотрел, но название мне просто ужас как понравилось.
Я все повторял про себя: в городе Сочи темные ночи, в городе Сочи темные ночи, в городе Сочи темные ночи. И вот мне уже захотелось в эти Сочи.
Мы позавтракали дорогущей для нас по тем временам растворимой кашей с сахарной пудрой и сушеной клубникой. Крупинки весело хрустели у меня на зубах, и я думал, какие они — эти Сочи. Вообще имя города намекало мне на какой-то сочный фрукт, все, что я о нем слышал — говорило о вечном лете.
Вадик больше ничего не спрашивал: Сочи, так Сочи, а я все говорил:
— Ну почему в Сочи-то? А что там в Сочах?
Бабка пьяная спала на диване, и мамка говорила тихо, и на меня шикала. Она почему-то думала, что бабка, которая так-то все время хотела, чтобы мы свалили подальше — теперь нас не отпустит. Так бывает с людьми, которые предчувствуют скорое погружение в свободу. Мама выглядела испуганной, нежной, радостной, даже загадочной, как женщина на картине.
У Вадика к зубу пристал кусок сушеной клубники, и он ожесточенно его ковырял, закончилось все тем, что у него выпал последний молочный зуб, и я подумал, что и у меня он тогда скоро выпадет.
Мама сказала, что последний молочный зуб такой же важный, как первый, и теперь у нее есть для зубов шкатулка. В шкатулке больше не было золотых украшений, кроме единственного кольца с капелькой кровяного цвета — с гранатом. Зуб мягко опустился на зеленую подушечку, в самый центр колечка.
— Это кольцо, — сказала мама. — Так мне нравится.
Мама притянула нас к себе и прошептала:
— Поэтому я его не продала. Но носить тоже не буду. Вдруг мне отрежут палец. И оно велико.
Я задумчиво кивнул: кольцо ведь золотое.
— Да, — сказал я. — Ты его не носи.
— Или буду носить на шнурочке, — задумчиво продолжала она, потом коснулась своего маленького вздернутого носа и сказала:
— Котята, нам пора.
Вадик сказала мне:
— Мама называет нас котятами, потому что она — манул. Хотя вообще-то я поросенок, а ты щенок.
Я сказал:
— Да, но ей так удобнее, не будем ее поправлять.
Поезд у нас был вечерний, так что весь день мы гуляли, и мама купила нам по хот-догу на обед. Я с тоской подумал о том, что это последние мои московские хот-доги, и больше я таких не попробую. Вот так, Господи, о хот-догах я тосковал — о сладком кетчупе и безвкусных сосисках, и мягком хлебе. А мы собирались в Сочи, где темные ночи. Мама показала нам красивые розовые билеты на поезд с криво напечатанными буковками, и меня они почему-то очень позабавили. Мы уехали, не попрощавшись с бабкой. Я тогда впервые увидел Казанский вокзал, и он показался мне просто здоровским — как замок из иллюстрации в детской книжке. У меня таких книжек не было, но я их видел, я знал, что такие книжки, о выдуманных королевствах, на свете есть, и что их читают девчонки, и что девчонкам они очень нравятся. А мы, конечно, взяли нашу единственную и любимую энциклопедию о животных.
Волшебное здание вокзала предстало передо мной в свете ночных огней, светлое: бело-голубое, оно казалось кусочком дня на полотне ночи, чудом уцелевшим и не закрашенным безжалостной кистью.
Вадик залип, глядя на ярко-синий циферблат часов. Он все время забывал, как определять время по стрелкам и вот опять спросил:
— А как это читать?
Мама сказала:
— Я потом объясню.
Мы нырнули в здание вокзала, и я обалдел — куча народу, и везде пахнет пирожками, хлоркой, потом, цветами, и невозможная толчея людей говорит со мной на разные голоса, пихает меня локтями. Мне почему-то стало не стремно, а приятно — вроде как общество.
Я сразу вспомнил, как дядя Гена советовал мне смотреть на людей, как на обезьянок, особенно, когда они идут куда-то очень целеустремленно или чешутся. Я почувствовал себя в джунглях, и это было круто. Вадик наоборот испугался, смотрел он загнанно, прижимался к маме. Мы вышли к путям, и я услышал как бесконечно длинный зеленый поезд издает страшные фыркающие звуки.
— В Сочи очень тепло, да? — спросил я маму. Она ответила:
— Ну, не всегда. Но чаще всего там очень тепло, да.