Мама говорила:
— Папа их мне очень нравился, но он оказался плохим человеком и надолго сел.
— На сколько? — жадно спросила Эдита.
— На двадцать пять лет, — сказала мама и улыбнулась.
— Бандит?
— Ну, он не в первый раз сидит, — сказала мама. — Он старше меня. Но я очень его любила.
— А теперь не любишь?
— Теперь детей люблю, — сказала мама. — Я не умею выбирать мужчин. Любила одного, а он повесился.
— Да ладно?
— Да, — сказала мама. — Он хороший.
Эдита поцокала языком и закурила следующую сигарету.
— А от матери, ты, Вера, почему уехала?
— Она злая, — сказала мама. — Все время только пьет, смотрит телевизор и ругается. Ей не нравится, что...
Мама замолчала, потом задумчиво кивнула на нас.
— Да как так-то? — спросила Эдита громко, зло, и я подумал, что была бы бабка тут — получила бы от нашей новой знакомой по щам.
— Вот так, — сказала мама. — Но они хорошие.
— Да уж вижу, — сказала Эдита и погладила по голове Вадика.
— Я глупая, — сказала мама.
— Да ладно, Вер!
Эдита выглядела так, словно смотрит сериал: она жевала козинаки, широко раскрытыми глазами уставилась на маму, словно мама находилась по ту сторону экрана и не могла ее увидеть.
— И ты никому ничего не сказала? — спросила она. — Что ты уехала?
— Нет, — сказала мама. — Никто же не будет искать.
— А почему в Москве не осталась?
Мама сказала:
— Ну, потому что они никогда моря не видели. А вдруг они бы и не увидели? Я хотела, чтобы они посмотрели на море.
Меня это тронуло до глубины души, и я прекратил расхаживать по кухне, остановился и стал смотреть на маму. Она была очень красивой — в закатном свете, красно-золотом, казалась она мне картиной откуда-нибудь из Третьяковской галереи. Мне показалось, что Эдита тоже это увидела. Она смотрела на маму завороженно, нежно, словно на фотографию дорогого ей человека или на открытку, присланную очень издалека.
Так маму окрасила в золото и багрянец закатная печаль, так превратила ее в святую, и Эдита вдруг сказала:
— Ладно, малышка, тебе бы где-то работать. Когда тарелки несешь — не падаешь?
Мама тихонько засмеялась, потом серьезно сказала:
— Нет.
— Ты девка красивая, пристрою тебя в официантки, у брата моего кафе есть хорошее.
— Хорошо, — сказала мама. — Я все буду делать, ты только скажи.
— Ладно уж, — вздохнула Эдита. — Завтра съездим, и я тебя покажу.
Первая ночь прошла у нас как-то совсем без нервов. Мама разложила на комоде свои открытки с ангелами (она их собирала, у нее, как и у нас, были свои сокровища), мы водрузили на видное место нашу книгу о животных, и сразу поняли, что здесь наш дом.
Теплый ветер задувал в комнату через открытое окно, и на большой кровати, по нашим-то меркам, было полно места. Охренеть, думал я, теперь мы живем в другом городе. Незнакомый запах странных, всегда зеленых растений меня не тревожил. Мне всю ночь казалось, что я плыву на плоту по огромному морю, все дальше и дальше, и ветер доносит до меня аромат тропических растений, растущих на каком-то волшебном острове.
И, хотя я скорее дремал, чем спал, я вовсе не чувствовал себя встревоженным или уставшим. Ранним утром позвонили в дверь, мама неслышно встала, чтобы открыть Эдите, Вадик заворчал, а я решил не просыпаться, а дальше плавать на своем плоту по бесконечному океану. Мама шуршала одеждой, и до меня доносились обрывки их разговора с Эдитой, чем громкий голос чрезвычайно сложно было уложить в прокрустово ложе сонного утра.
Думая, что мы с Вадиком крепко спим, Эдита спросила маму, почему мама решила оставить детей, будучи такой молодой, безо всякой поддержки, ну и так далее, и тому подобное.
Тогда мама сказала одну штуку, которая меня прям сильно поразила, которую я до сих пор очень хорошо помню.
Она сказала, Господи:
— Меня никогда никто не любил. И я подумала, что тогда я рожу себе друга. Я подумала: у меня будет мой маленький друг, он будет меня любить, как здорово.
Чуть помолчав, мама добавила:
— А оказалось, что у меня даже два маленьких друга. О чем еще можно мечтать, если у тебя есть целых два друга?
Мне стало странно, и в глазах защипало, плот в бесконечном океане исчез, и вместо него оказалось плоское черно-красное пространство темноты под веками, я, наконец, окончательно проснулся.
Вот, короче, в каком-то смысле, Господи, тогда я сильно повзрослел — осознал, что мама бывает уязвимой, и что она такая трогательная и одинокая. Ну, мама тупила, конечно, частенько, и я мог злиться, но вместе с тем я любил ее просто так, потому что она есть. И этого она, наверное, хотела. А больше, судя по всему, вообще ничего ей не было надо.