— Теперь у нас все будет хорошо, — говорила она. — У меня есть работа, и жилье оплачено до лета. Вам же тут нравится? Мы поедем на море. Посмотрим на него, хотя купаться пока холодно. Но даже просто посмотреть — это будет здорово.
Она вообще в тот вечер много говорила, куда больше обычного, а потом мы втроем сели смотреть кино по маленькому серебристому телевизору, который был теперь только нашим, и мы могли смотреть, что хотим, и никакая бабка не станет включать тут свой телеканал "Культура". Мы были свободны, и я почувствовал это, наблюдая в темноте какую-то там комедию с Эдди Мерфи. Мама облизывала губы языком, как кошка, и язык ее блестел в свете от телевизора, а Вадиковы глаза (значит, и мои тоже) казались в этом свете совсем прозрачными.
Дальше жизнь потекла своим чередом. Помню, мы действительно съездили на море, и я стоял на песке в куртке, и ветер становился все сильнее и сильнее, и бил мне в лицо. Где-то далеко-далеко я видел туманный силуэт корабля, а еще мы с Вадиком бросали в море камушки и смотрели, как они исчезают в волнах, а потом начался дождь, и мы побежали в какое-то дорогущее по нашим меркам кафе на первой линии, и там заказали чай и чебуреки. В чебуреках был раскаленный бульон, и я обжег самый кончик языка, а дождь бил по стеклянным окнам, и я с трудом мог увидеть море в бушующей темноте.
По-моему, это круто, Господи, что я впервые увидел море не летом. Я увидел его как бы с той, не туристической, домашней стороны, с которой видит его не каждый.
Мама много работала, Эдита привезла нам вторые ключи, и мы много гуляли. На школу мамка как-то забила, а мы и рады были. У нас появились друзья во дворе, и они жутко нам завидовали — типа мы можем не ходить в школу. В принципе, наверное, когда чуваки переезжают, нелегко сразу устроить детей в школу, но я не знал, пыталась ли мама вообще. Она сильно упахивалась на работе, и, по-моему, не думала ни о чем, кроме того, что скоро станет тепло, и можно будет пойти на море.
Потом она встретила Толика. Он приехал ближе к лету, познакомился с ней в ее кафешке под названием "Сирокко". Благодаря Толику-то я и узнал, что название — не очень удачное, хотя и благозвучное. Сирокко — ветер безумия, насилия и смерти, жаркий, сухой и разрушительный. Люди сходят с ума, когда дует сирокко. Вот о чем рассказал нам Толик. Толик приехал из Питера, он много курил и, теперь-то я понимаю, двигался по быстрым. Толик был высокий, тонкий и похожий на актера, у него был характерный прищур зеленых глаз, и зимой он непременно должен был носить крутой шарф, но зимой я Толика никогда не видел. Всегда преувеличенно веселый, Толик приезжал к нам и привозил сладости, чувак-праздник, короче. Потом он уговорил маму переехать к нему.
— Ну я же тут оплатила квартиру до лета, — сказала мама. — Женщина, чья это квартира, много для меня сделала.
— Ну так не требуй деньги назад, — сказал Толик. — Просто уезжай со мной, ей только лучше — она поселит сюда других.
Так мы переехали в уютную новостройку неподалеку, в светлую, просторную двушку, в большие окна которой так свободно лился солнечный свет, что я чувствовал себя растением, которое фотосинтезирует себе вволю на сочных просторах нового мира. Мы и правда неплохо выросли — так здорово и быстро мы потом не росли никогда.
Толик водил нас есть шашлыки и рассказывал нам про Исаака Бабеля, которого изучал в университете. Потом он бросил университет и стал зарабатывать как-то по-другому, но в детали не вдавался. Толик был маминым ровесником, он все время говорил, что мама молодая, и ей надо веселиться, они вместе ходили на дискотеки, и мама с ним часто смеялась, чаще, чем когда-либо. Мы с Вадиком ревновали одинаково сильно, но я мог себе объяснить, почему так, а Вадик — нет. Однажды он кинул в Толика граненым стаканом, когда Толик сделал ему какое-то замечание за столом. Стакан был тяжелый и разбил Толику нос, но Толик не злился, только послушно запрокидывал голову, когда мама обрабатывала ему нос. Потом, когда мама с Толиком ушли на дискотеку, я сказал Вадику:
— Ну ты урод.
— Почему? — спросил Вадик.
— Она же счастлива.
— Хочу, чтобы она проводила время с нами.
Бесхитростная ты свинья, дорогой мой брат, думал я.
Я сказал:
— Толик как-то был пьяный и сказал, что скоро умрет.
— Круто.
Такое правда было. Мама спала, а Толик не мог заснуть. Я ночью пошел отлить, а Толик сидел на кухне, и его потряхивало. Я-то не понимал, что он двинулся — думал, что бухой. Я спросил:
— Ты чего?
В темноте зубы Толика поблескивали, и он натужно ими скрипел.
Я спросил:
— Все норм?
Наконец, Толик разжал рот. Он сказал: