— Алло, милиция!
Вскоре стук все-таки прекратился, и Толик заплакал — реально. Мы вылезли из шкафа, и я увидел, что мама бестолково стоит с телефоном, а Толик сидит на полу и рыдает. То еще зрелище, если честно. Лучше бы он Бабеля читал.
Короче говоря, Толик сказал, что не может более подвергать нас опасности, и что его ищут из-за долгов, и что он — полный мудак. Мама все выглядывала из окна, и Толик говорил:
— Отойди, отойди от окна!
В общем, я, конечно, обалдел и даже Толика немного зауважал — типа с бандитами связался. Но маму мне было жалко. Утром Толик сказал, что ему надо уехать, и что он нам с мамой снял трехместный номер в гостинице "Старт" на две недели, чтобы мы "отдохнули и пришли в себя".
Мама спросила:
— Но как же так? Мы же с тобой собирались...
Фразу она не закончила, оборвала себя и сказала:
— Спасибо тебе.
Мы взяли свои вещи и ушли из красивой светлой двушки. Мужиков на гелике у подъезда не было, но мы все равно очень долго оборачивались: не едет ли кто за нами, не идет ли.
Едва-едва пролетели мы мимо репортажа "Криминальной России". Хотя теперь я думаю, что те бандиты просто хотели Толика припугнуть, а иначе могли бы проникнуть к нам быстро и бесшумно или подкараулить его где-то. Тогда-то я представлял себе, что они выследят нас и обязательно убьют, одурманенные жарким пыльным ветром.
Мама говорила:
— Еще две недели на море — разве не здорово?
Жара дурманила мне голову, и меня тошнило. Вадик сказал:
— Море это круто. Бандиты тоже.
К гостинице "Старт" мы подошли как-то сбоку, как всегда — самым странным, нелепым образом, покружив вокруг нее много часов.
Мама сказала:
— Придется ехать домой.
Мы с Вадиком, конечно, расстроились. У нас были друзья, и здесь не было школы (хотя Толик все грозился пристроить нас в школу в сентябре), и было море. Но что оставалось делать: я с детства знал, Господи, какая она, данная тобой жизнь, непостоянная штука.
Последние две недели были классными, хотя жара свела всех с ума. Мама целыми днями сидела у моря, смотрела, как мы плаваем. Сезон заканчивался, она невовремя ушла с работы, и теперь ей не за что было зацепиться.
Мама грустила о том, что не начала новую жизнь, и от жары стала еще более молчаливой. У Вадика случился кризис идентичности, и как-то после обеда, когда мы пришли в номер, он врезал мне со словами:
— Я — не ты, и меня бесит постоянно тебя слушаться!
Мама сказала:
— Не деритесь-ка.
Села на кровать, а потом повалилась на спину и стала смотреть в потолок.
— Отпуск заканчивается.
Я сказал:
— Ну и на хуй пошел, понял?
— Не ругайся, — сказала мама.
Я пнул Вадика по колену, и прежде, чем тот за мной погнался, захлопнул перед ним дверь и привалился к ней спиной. Он колотился в нее, а я смеялся, потом мне стало скучно, и я пошел гулять. На улице, клянусь, не было ни одного человека. Из-за жаркого марева улица была неточной, неровной, словно пришла ко мне из сна, и вдруг показалась мне совсем незнакомой.
Я обходил гостиницу, чтобы выйти к футбольному полю рядом со старым домом Эдиты. И вот, за три дня до отъезда, когда весь город одурел от жары, все-таки исполнилась моя мечта.
У гостиничной помойки рылся в мусорном мешке зверек, похожий на плод любви лисицы к бездомной собаке — остроносый, остроухий, серо-рыжий зверек на тонких, длинных лапках. Обыкновенный шакал. Я замер, боясь его спугнуть. Он вытягивал из мешка кости различных зверей, свиные, говяжьи, куриные и с удовольствием их обгладывал. Только кончик его хвоста из тени выглядывал на свет. Жара была такая, что казалось, будто кончик его хвоста сейчас загорится и еще казалось, что шакал тоже думал об этом, потому что иногда дергал хвостом, подтягивал его в тень, а затем снова принимался за еду.
Наконец, наевшись, он посмотрел на меня. Глаза у шакала были круглые и золотые.
Мне почему-то захотелось сбежать вместе с ним в дендропарк, или откуда он там пришел, в его лес, туда, где он живет — совершенно свободный от бандитов, зарплат и школ. Шакал смотрел на меня, и мне хотелось сказать ему, что мы одной крови (хотя Киплинг не очень-то уважал шакалов). Грязные, облезлые, вороватые зверьки, мы с тобой похожи, думал я, забери меня с собой, я буду жить с тобой в норе.
Шакал смотрел на меня долго, и я не двигался. Потом я нащупал в кармане шоколадную конфету, которую в столовой дали к чаю, аккуратно развернул ее и кинул шакалу. Тот сначала дико испугался, понесся назад, навстречу солнцу, поджав хвост, а потом вдруг вернулся, быстро подхватил конфету и остановился.
Я сказал:
— Это тебе.
Шакал облизнулся, снова посмотрел на меня, а затем потрусил обратно, уже безо всякого страха.
Вот так, Господи, и я познакомился с лесным зверем. Душами мы не поменялись, потому что души у нас и изначально крайне походили одна на другую.
Отпуск закончился, и мы поехали в Москву. Теперь, когда мама не рассчитывала уже поплавать в море, она продела черный шнурок сквозь колечко с гранатом, оставленное ей Гениной мамусей, и надела его на шею.
Ей кто-то из подружек, еще когда она работала в "Сирокко", рассказал, что гранат защищает того, кто его носит от дурных влияний и неудач.