Я сказал:
— По-моему, тут какая-то лишняя религиозная ассоциация.
— Ничего религиозного там нет, — возмутился Гоша. — Просто он так называется.
Мстислав сказал:
— Нет такого города. И не будет, пока Суд Страшный не наступит.
— Есть, — сказал Вадик. — Меня там долго били велосипедной цепью на станции.
— Да ладно? — спросил я. — А я где был?
— Ты в сортире ставился.
— Похоже на меня.
Мстислав презрительно фыркнул. Потом он сказал:
— Знаете, отчего мир такой, какой он есть, и никакой более другой?
— Неочевидно, — сказал Гоша.
— А по-моему — очевидно, — сказал Серега.
— Потому что души ваши грязные, и сама природа против вас восстать решила, и стереть ваш мир человечий.
— А Франция? — спросила царевна Кристина.
— Да нет никакой Франции, — отмахнулся Мстислав. — И не было никогда. Вот они душу свою загрязнили, а вам в этом жить, царевна моя.
— Откуда вы такой взялись? — спросил у него Гоша, но Мстислав только сказал:
— Сама земля меня породила, чтоб я таких как вы бил, пока не помрете.
— Грубо, — сказал я.
— Да, — согласился Вадик. — Грубовато.
— А по-моему в самый раз, — сказал Серега.
Хотя солнце стояло высоко, и я видел его золотой глаз, затянутый ветвями деревьев, мир вокруг был тусклым, а дорога, по которой мы шли, становилась все уже, словно на рисунке художника, который слишком топорно прописывает перспективу.
Некоторые деревья, как новогодними игрушками, увешаны были сладкими, красными, чудовищно ядовитыми плодами. Кто-то неотступно за нами следил, и нервный мой брат все время вертел головой в поисках того, что можно было убить.
Иногда над нами пролетали тени птиц. Я знал, что они ничего общего с живыми существами не имеют — только тени, отделенные от своих хозяев и ничего больше. Вадик увлеченно пинал чей-то череп, но я не хотел поддерживать его игру.
— Ты же не знаешь, — сказал я. — А вдруг это не враг?
— Да какая разница, — ответил Вадик.
Мстислав сплюнул и сказал:
— Свинья.
Гоша сказал:
— Между прочим, было как минимум два вида плотоядных свиней, вернее — их родственников — эндрюсархи и энтелодонты.
— Видишь, Вадик, не ты один такой ебанутый, — сказал я. — Но ты поросеночек не своего времени.
— Всегда знал, что родился не там, где должен был.
Дорогу окончательно обступили деревья, и теперь мы шли за узкой ниточкой серого асфальта, петлявшей между невыносимо высоких сосен.
Мстислав сказал:
— До чего опустились, что сама природа против вас восстала, одни кости лежат.
— Вот это да, — сказал я. — Этот зубастый парень — просто сирена морального беспокойства.
— Он в чем-то прав, — сказал Гоша печально. — Столько смертей. Я думал, все будут счастливы, а все умерли.
Гоша молчал, затем медленно проговорил:
— Каждый должен воздерживаться от того, что запрещается нравственностью, даже когда в отдельных случаях подобные действия оказываются полезными для достижения законных стремлений.
— Это ты такой умный задним умом? — спросил я.
— Нет, — сказал Гоша. — Джон Стюарт Милль. Мне он не нравился, потому что был уж слишком активным поборником индивидуальной свободы, которую старался совместить с утилитаризмом, что, в общем-то, не самая удачная идея. Но вот с этим местом я вполне согласен.
— Но вы же работаете палачом, — сказала царевна Кристина.
— И что? — спросил я. — Не может что ли человек пожалеть, что работает палачом, и осознать, что каждый должен воздерживаться от того, что запрещается нравственностью, даже когда... и бла-бла-бла.
— Преступление морального закона, — продолжал Гоша. — В одном конкретном месте, даже если за этим следует предполагаемое благо, открывает обширное поле для злоупотреблений. Это ящик Пандоры, и закрыть его очень-очень сложно.
— А то же. Вся земля пропиталась кровью, и из нее вылез я, — сказал Мстислав.
— Это, кажется, отсылка к "Дракону" Шварца, — сказал Гоша.
— Не знаю никаких драконов, кроме себя самого, — ответил Мстислав.
Весь день мы шли, и затем, когда наступило время привала, выбрали небольшую проталину между тесно сплетенными соснами. Мы развели костер и сели передохнуть. Гоша сказал:
— Сегодня ваша с Вадимом очередь охотиться.
Я сказал:
— Сейчас, выдохнем чуток и пойдем.
Вадик сказал:
— А стрелять можно?
— Нет, — сказал я. — Стрелять нельзя. Можно только обманывать.
— Ладно, — сказал Вадик. — Тогда ты этим и займешься.
Мстислава мы привязали к дереву, и выглядел он, словно жертва, готовящаяся отойти древним богам. Мне это зрелище понравилось: его изможденный, бледный вид, испарина на лбу. Тощий, весь какой-то угловатый и страшно зубастый, он вообще-то не слишком напоминал человека, и лес казался его истинным домом. Мстислав смотрел куда-то поверх наших голов, и мне почему-то было тревожно. Плюс, опять же, с самого утра не оставляло меня ощущение, что за нами следят.