— Забыл, — сказал Вадик.
Чем дальше мы отходили, тем стремнее мне становилось.
— Я тебе говорю, кто-то за нами следит.
— Ну и пусть следит, жалко тебе, что ли? Лучше ищи, кого можем съесть.
— Помнишь, что Серега в детстве говорил про ночь?
— Что?
— Ночью все существа беззащитны.
Вадик сказал:
— Серега, конечно, ебнутый.
Вдруг я услышал звон, едва заметный, так должны были бы позвякивать бубенцы на карете мультяшной принцессы. Я обернулся и увидел какое-то сияние в густых зарослях.
— Вот! — сказал я. — Там!
— Что там?
— Сияние! — сказал я, а большего сказать ничего не мог. Я побежал в заросли ежевики, и там увидел эту штуку. Она состояла из трех крыльев и бесчисленного моря глаз различных животных. Ростом она была с небольшую болонку.
И она запуталась в зарослях, дергалась и мучительно жмурилась.
— Это глазастое существо следит за нами? — спросил подоспевший Вадик. Потом он схватил нож и сказал:
— Глаза не люблю, а крылья нравятся мне.
Я выскочил перед ним и чуть не получил перо в бочину.
— Ты дебил? — спросил я.
— А?
— Нет, ну ты точно дебил. Это же ангел.
— Ангел?
— Помнишь Гоша говорил нам, что ангелы — это крылья с глазами или огненные колеса, или всякое такое?
Вадик покачал головой.
— Мне ангелы нравятся. Они не такие.
— Давай принесем его Гоше и спросим, ангел это или нет.
Мне совсем не хотелось убивать ангела. Тем более, что это он за нами следил, и случайно запутался здесь, в дикой зимней ежевике — бедное существо. Присмотревшись к существу, я увидел, что глаза у него большие и по-детски блестящие, да и вообще все пропорции его нельзя было назвать взрослыми.
— Это детеныш ангела, — сказал я, прекрасно понимая всю абсурдность сказанного. Но, как агностик, не могу отрицать, не могу согласиться, доверяюсь лишь тому, что вижу.
Существо издавало жалобный звон.
— Наверное, — сказал я. — Поэтому мы не умерли, смотря на него. Вроде как можно умереть, если взглянуть на ангела, но это всего лишь детеныш. Я стал помогать ему выпутаться из зарослей ежевики, руки мне царапали острые шипы, я давил зимние ягоды, и их сок смешивался с кровью — они были одинаково неразличимыми в темноте, и одинаково яркими в белом свете, который испускал детеныш ангела.
— Ну же, — говорил я. — Малыш, ты как сюда попал, и зачем за нами следил?
— А сожрать его нельзя? — спросил Вадик. — Ну смотри, крылья есть, а глаза и выковырять можно.
— Я тебе только что сказал, что это ангел, совсем ты уже ебанулся.
— Ну ладно, — сказал Вадик.
На ощупь детеныш ангела был теплым, как море в Сочи, но пах льдом и снегом, чистой водой.
— Ну-ка, иди сюда.
Он жмурился от боли и страха, и я взял его на руки.
— Не похож он все-таки на ангела, — сказал Вадик.
— Наверное, родители его здесь потеряли, когда прилетали, — сказал я.
— Ну бредятина же.
Детеныш ангела прижался ко мне всем телом, звон стал сильнее.
— Он перепугался, — сказал я.
— Ты сентиментальный, как баба. Это не ангел. Ангелы красивые, как царевна.
— Не слушай его, — сказал я детенышу ангела. — Он тупой.
Детеныш ангела смотрел на меня своими глазами, глазами зверей, людей и птиц. Его светло-серые перья измазаны были в ежевичном соке и в моей крови.
— А у нас даже нечем тебя покормить, — сказал я. — Хотя, наверное, ты ничего не ешь, у тебя же нет рта.
— О, — сказал Вадик. — Я вспомнил тот анек.
— Ну?
— Приходит как-то мужик в магазин говорящих животных и такой: мне пиздец как одиноко, дайте что-нибудь говорящее. Ну, ему говорят: осталась только говорящая сороконожка. Ладно, говорит мужик, давайте уж сороконожку. Пришел он домой, дал ей пожрать и спрашивает: гулять пойдешь? Она молчит. Ну, спрашивает мужик, гулять-то хочешь? Сороконожка молчит. Расстроился мужик и стало ему очень одиноко — не говорящая, значит, сороконожка. Какая ж ты говорящая сороконожка, спрашивает мужик, если ты молчишь? А она ему: тихо, блядь, я обуваюсь.
***
Мы словно приехали в никуда, и Москва показалась мне совсем другим городом: незнакомым, неприветливым, суетливым.
И, когда мы приехали, сразу наступила осень — дожди, депрессия, вспышки ОРВИ. Мы поехали прямиком к бабке, та впустила нас, ничего не сказав. Мне показалось, она даже рада была, что мама жива, но, по ходу дела, это спросонья мне почудилось, ведь приехали мы поздно ночью, а прямо на следующий день они подрались. Бабка кинулась на маму с ножницами, и Вадик ударил бабку бутылкой по голове. На щеке у мамы была глубокая царапина, и мама растерянно сидела, прижавшись к плохо выкрашенной зеленой батарее. Бабка сползла на пол, и я сказал:
— Бля, мы ее убили.
— Не ругайся, — сказала мама, размазывая по щеке кровь.