Вот мы спустились в метро, мокрые, голодные, и я слушал безразличную запись женского голоса — станцию объявляли за станцией, и мы пробирались в центр, и я думал — как было бы хорошо родиться в семье какого-нибудь бизнесмена, чтобы возили на гелике с водителем, чтобы ужинать в ресторанах, чтобы спать на широкой и мягкой кровати, и гонять в Ниццу, или куда там они все гоняют.
Но на руках у меня были те карты, что раздал ты, и мне необходимо было срочно научиться играть хоть во что-нибудь. Мама всю дорогу молчала, а Вадик прижимал к себе книжку и жался ко мне. Вообще, когда вокруг слишком много народу, он не любил, и я боялся, что на вокзале он совсем с ума сойдет.
Но в мозгу у меня не созрел ни один другой план, и некуда было повернуть.
Эх, мать, думал я, что ж ты такая одинокая.
На площади трех вокзалов было шумно и людно, и можно было притвориться, что мы едем куда-то или кого-то встречаем.
Дальше, конечно, я сделал вещь вообще не умную, но мой народ производил впечатление совсем печальное. Я пересчитал деньги, украденные у бабки, и сказал:
— Поужинаем в Макдо.
Вадик просиял, а мама сказала:
— Ладно.
Я сказал им занять место, отстоял длиннющую очередь и заказал три маленьких картошки фри, три гамбургера и три маленьких клубничных коктейля. Мы сидели в уголке и неторопливо ели: хотелось подольше это все дело смаковать.
— Праздник, — сказал Вадик, такая еда ассоциировалась у него с нашим днем рожденья.
Я сказал:
— Ну да, переезжаем же. Все, короче, впереди свободная жизнь. Как у птиц.
— Как у кабанов и шакалов, — сказал Вадик.
— Да, как вообще у всех животных. Теперь мы предоставлены сами себе, вообще никто нам не хозяин, можем делать все, что захотим.
У коктейля был томительно-сладкий вкус, и я представлял, что я маленький шакаленок, которому кто-то хороший и добрый налил миску молока.
Я сказал:
— Выпьем за то, что бабка не сдохла!
Вадик молчал, он все еще сомневался.
— Все хорошо, — повторил я. — Она жива.
— Ну ладно, — сказал Вадик и улыбнулся. Мы чокнулись пластиковыми стаканами и снова надолго замолчали. Вокруг было множество людей, они ели и уходили, а мы все сидели и сидели, и мама аккуратно отщипывала от булочки кусок за куском — котлету она всегда оставляла на потом.
Вадик сказал:
— Вот и в школу ходить не надо.
Я сказал:
— Да ладно, вот мамка на работу устроится, и в школу пойдем.
— Да ну, — сказал Вадик. — Мне нравится быть диким кабаном.
Вдруг мама, которая до этого почти все время молчала, схватила меня за руки. Руки у нее были скользкие и в крупинках соли с картошки фри. Слезы полились у нее из глаз.
— Саша, прости! — говорила она. — Прости меня, Саша!
Мне стало неловко, я оглядывался по сторонам, а мама плакала.
Я сказал:
— Ну-ну, ты только не парься, ладно? Выгребем уж как-нибудь. Все будет круто, я обещаю. Знаешь, как в кино обычно бывает?
— Прилетает вдруг волшебник в голубом вертолете, — сказал Вадик. — А, нет, это не в кино. Это песня. Не плачь, ладно?
— Я такая дура, — сказала мама. — У меня вообще ничего в жизни не получилось.
— А мы? — спросил я, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Мы ведь получились. Ну и что, что дура? Зато ты добрая, и очень милая, короче, мы тебя любим.
— Да, — сказал Вадик. — Ты только не плачь, пожалуйста.
Мама утерла слезы.
— Ладно, — сказала она. — Я не буду.
А я вдруг понял, что чаще всего она употребляет слово "ладно". Такая милая, добрая и послушная, удивительно, что она вообще дожила до сегодняшнего дня, подумал я.
Мы не спешили уходить из Макдо, потому что, нам, ну, некуда было спешить, но, когда нам под ноги в пятый раз ткнулась тряпка уборщицы, все-таки пришлось выбраться из капиталистического чистилища в суетливый вокзальный ад.
Так мы оказались на Плешке во второй раз — на этот раз капитально, но еще не навсегда.
Первая ночь прошла, на самом деле, классно. Мы бродили по вокзалам, Казанскому, Ленинградскому и Ярославскому, я сподвигал маму и брата искать сходства и различия, так мы играли. Мы бродили по маленьких аптекам и книжным, рассматривали шаурмешные, и выглядели, должно быть, вполне очаровательной семьей. Вадик с одухотворенным видом рассматривал высокие арочные потолки, мама говорила, что будет красить заборы, а я периодически осторожненько снимал какие-нибудь маленькие штучки в магазинах и пропихивал их послушными пальцами в рукав куртки: так удалось мне разжиться жвачками, шоколадками и "Тик-таком".
Мне нравилось, что вокзал никогда не спит — всегда там шумно, всегда люди куда-то идут, всегда что-то происходит. Невозможно остановиться и подумать о вечном, потому что жизнь она не где-то там, за поворотом, а вот прямо здесь и сейчас, среди тысяч незнакомых людей, их чемоданов, их путешествий и возвращений.