Под эту песню, которую чей-то нежный голос пел в моей голове, я и задремал.
Разбудил меня голос мамы и ее ласковые руки.
— Саша, — говорила она. — Саша, проснись, мы приехали.
Игорь курил у машины, и Вадик смотрел на него, молчаливо выпрашивая сигарету, хотя я понимал — тут без шансов. Вот Толик, бывало, давал нам покурить, а Игорь был не из таких.
Я смотрел на него, он был высокий, очень крепкий мужик, и я подумал, конечно, о дяде Степе из детской книжки.
Мама сказала:
— Им десять лет.
— И моей дочке столько же, — сказал Игорь. — Вот мне и стало жалко, что вы там, Вера, с мальчишками — на вокзале. Это не место для женщины с детьми.
— Мне скоро работу дадут.
Игорь улыбнулся ей широко и зубасто, очень обаятельно.
— Ну разумеется, — сказал он. — Жизнь, в конце концов, наладится.
Он жил в большом четырнадцатиэтажном доме с балконами, обшитыми красными пластинами — нарядном и чистом. Во дворе росло много еще зеленых деревьев, а вот детская площадка дождливым утром пустовала, только какая-то одинокая женщина сидела на скамейке под зонтом и читала журнал — зачем, почему? Не знаю, Господи, но, если задуматься — у нее ведь тоже была история не хуже нашей, и мы соприкоснулись с ней слегка — удивились ее присутствию, а она, может, нашему, и разошлись навсегда.
Может, у нее умер ребенок, и она сидела на детской площадке и вспоминала, может, забыла ключи и захлопнула дверь, а, может, нравился ей дождь, и нравились прозрачные капли на глянцевых страницах журнала.
Игорь сказал:
— Вы же взрослая женщина, Вера. Если вам нужна помощь, то надо обращаться в организации.
— В какие? — спросила мама.
— Надо узнавать.
Так он сокрушался, словно бы мама была его родственницей. И видно было, что Игорю не все равно, ну, как тому водителю, который подсказал нам, где снять квартиру, как Гене и его мамусе, как Толику (до определенного предела) — говорю же: хорошие люди вокруг нас. И их очень много, и можно довольно долго ходить по краю и не падать, потому что мир полон доброты.
Но стоит только один раз оступиться, довериться не тому — и падение будет долгим.
Игорь жил в хорошей квартире, чистой, уютной, и пахло в ней чем-то сладким, словно чьими-то еще не выветрившимися до конца духами.
— Что случилось с вашей женой? — спросила мама.
— Авария, — сказал Игорь, и мама вздохнула. Игорь стал говорить тихо, и я понял, что в квартире кто-то спит.
Ну точно, подумал я, его дочка!
Мне почему-то стало дико любопытно: а какая она?
Квартира была трешка, с хорошей планировкой, без проходных комнат, ремонт, вот, недавний, но почему-то от свежего этого ремонта становилось тоскливо. Мы сняли обувь и поставили ее на длинный коврик перед шкафом. Коврика ровно и хватило на все наши ботинки. Мама долго смотрела на них, может, подумала, что это хороший знак: мои кроссовки, Вадиковы, мамины сапоги, кожаные ботинки Игоря и розовые сапожки его дочери.
Ничего больше на коврик уже не вмещалось, но ничья обувь никуда не вылезала — ровнехонько для перфекциониста.
Игорь повел нас на кухню. Он сказал:
— Творог с медом будете?
Вообще я творог не люблю, но не до выебонов было, я бы и голубя сырым сожрал, так голодно стало.
Мы сидели на кухне за широким столом, накрытым не скатертью, по старинке, а двумя симпатичными тканевыми салфетками. На хромированном новеньком холодильнике висели магниты из разных стран, над электрической плитой гордо нависала вытяжка. Я привык, что люди курят на кухне: в общаге все курили на кухне, пока готовили, и Гена курил на кухне, и Толик тоже. Но здесь сигаретами не пахло, хотя я ж видел Игоря с сижкой. Все было уютным и чистым, и приспособленным для настоящей жизни, не для существования в постоянной тревоге, в попытках справиться с лезущей наверх грязью, а для жизни, чтобы дрейфовать на удобном плоту через спокойное море.
Игорь поставил перед нами тарелки с творогом и полил его жидким медом из банки с мишкой, как в американском кино.
— Вот, ешьте, для костей полезно.
Я творогу враг, но с медом правда вышло вкусно. Разошелся дождь, застучал по стеклу, словно и ему сюда хотелось, в тепло и уют.
— Целая комната свободна, — сказал Игорь. — Давайте-ка сделаем так, Вера, вам когда работу дадут?
— В пятницу я приду, и мне дадут работу, — сказала мама.
— Так и живите, пока зарплату не получите, а там снимите уж себе угол.
Он улыбнулся и коснулся маминого плеча.
Я знал, о чем он думает, о чем думают все спасатели, рыцари, которым хочется помочь моей маме. Она, мол, такая красивая, и такая несчастная, хрупкое существо в этом жестоком мире, и совсем одна, если не считать двух неразумных мальчишек. Мама, наверное, казалась Игорю девушкой, барахтавшейся в воде после кораблекрушения.