— Да ну, — сказал я. — Они сухие, и еще пластины эти.
— Да, но внутри, как наггетсы из Макдо.
— Не раздражайся. Смотри, какого ангела мы достали.
— Он вырастет, — сказал Вадик. — И мы умрем от страха.
— Смотри, какой он милый. И он издает звуки!
— Звенит так, что голова болит.
— Слушай, это же детеныш ангела, не пыли. Ты любишь ангелов.
— Я не таких люблю. Я люблю ангелов, как царевна Кристина.
— Она не ангел.
— Но она похожа. А этот глазастый непохож. Он вырастет, сожрет нас. Сто пудов.
Ангел глядел на меня, глаза его моргали все сразу, и это выглядело жутко, одни подергивались поволокой, как у змей, другие плотными веками.
— У него нет рта, — сказал я. — Он только звенеть и умеет.
Вадик разобиделся и далее ловил жутких ночных сколопендр молча.
— Слышишь? Не нравится ему, видишь ли, твой внешний вид. А его внешний вид, как будто, всем нравится? Самокритично, конечно, с моей стороны так говорить.
Вадик сказал:
— Я тебя правда зарежу ночью.
— Да валяй, как будто эта собачья жизнь меня не заебала.
Мы побрели к маленькому золотому огоньку костра, такому бесприютному в шуршащем ночном лесу. Я нес на руках детеныша ангела, и огонек пламени рос и качался передо мной. Вспомнились мне окна домов, в которых меня больше не ждут, которых больше нет. Вспомнилось, как маленькими, мы с Вадиком и Юлей гуляли допоздна, а потом бежали домой, замерзшие, и был такой же, рыжий, всегда готовый впустить меня домой огонек вдалеке.
Были ж времена, и жизнь была, и все на свете — далекое царство детства, царство теплого колышущегося огня.
А что теперь? Хаваем сколопендр, ходим среди костей и протухшей крови, и над нами, как скучающие глаза, холодные звезды, и хитросплетение длинных ветвей, которые скоро закроют уже, наконец, к херам все небо, и тогда останется одна темнота.
Все, скажут, закрыто, свет выключен, на ощупь продвигайтесь к выходу. Короче, взяла меня тоска про то, что было, и чего уже не будет никогда, и только пламя костра напоминает еще о теплом свете давнишнего дома.
— Вадь, — сказал я. — Извини.
— В жопу себе извинения свои засунь, — сказал Вадик.
— Характер не сахар у тебя.
— Сам знаю.
Я перехватил детеныша ангела одной рукой, другой приобнял Вадика.
— Все, не ругайся, ладно? Мы ж семья с тобой.
— Семья, — повторил Вадик и улыбнулся. — Ну ладно.
— Вот, молодец, как будто солнышко из-за туч выглянуло.
— Пошел ты все-таки на хуй.
— Переменчивая сегодня погода.
Мы добрели до лагеря, где Гоша с Серегой уже подготовили небольшой шалаш из костей и веток. Вадик высыпал перед Гошей мертвых сколопендр.
— Только их нашли. Еще Саня детеныша ангела притаранил, но не хочет его хавать.
— Ангелов не существует, — сказал Гоша. Я протянул ему детеныша ангела.
— Похож на то, что ты описывал?
— Это, наверное, одно из необычных лесных животных, — сказал Гоша. — Нет совершенно никаких причин думать, что это ангел, даже если он состоит из крыльев и глаз.
Я сказал:
— Он запутался в ежевике.
— Если это не ангел, мы можем его схавать? — спросил Вадик. — Люблю крылышки.
— Нет, — сказал Гоша. — По всей видимости, животное редкое и необычное. Нужно сохранить ему жизнь.
— Он поранился, — сказал я.
— Давай-ка я его обработаю, а вы готовьте сколопендр.
— Они вкусные, — увещевал царевну Кристину Серега. — На креветочек похожи. Только ешьте осторожно, и ножки все отрывайте, а то ротик поцарапаете.
Жар-птица, увидев ангела, закурлыкала, заволновалась и запылала сильнее.
— О, — сказал я. — Молодца, огоньку поддай.
Стало светлее. Я поставил котелок на огонь, кинул туда сколопендр и принялся мешать их ложкой. Ни одной мишленовской звезды я бы за это блюдо не получил, но жить захочешь — еще и не так раскорячишься.
Ангел у Гоши на руках распушился, разволновался, но все-таки давал обработать свои ранки спиртом, звон его становился сильнее, аж на зубах скрипело, но потом он успокоился. Щелкали в котелке сколопендры, я все стремался, что какая-нибудь из них жива и прыгнет мне в лицо — то-то будет весело.
Мстислав, привязанный к дереву, наблюдал за детенышем ангела.
— И что вот это такое? — спросил он.
— Новый вид, — сказал Гоша. — Одна из местных странностей.
— Появление его означает, что близок уже конец всему.
— Это явно детеныш, — сказал я. — Надеюсь, его мамка с папкой нам пиздов не дадут.
— Тебе дадут, — сказал Мстислав. — Жил ты неправильно, и был большим грешником.
— Ты кучу народу убил, чья б корова мычала.
— Я лес защищал от таких, как вы, от вашей революции, от вашей войны. Природа моя такова — за это меня никто не осудит, да и некому меня осудить, так как я скотий бог. А вы же людьми называетесь, вот вас человечий бог и осудит. За что? За бесчеловечность.