Серега сказал:
— Лично я не думаю, что мы еще люди. Раз весь мир — темный лес, значит и мы в нем животные. Все воюют против всех.
— Мои любимые конкурсы от Томаса Гоббса, — сказал я.
— А помните, — сказал Гоша. — Как я вам читал Томаса Гоббса в подвале?
Вадик сказал:
— Там большая рыбеха, она защищала людей от самих себя.
— Не совсем верно, — сказал Гоша. — Но кое-что ты для себя вынес.
Мстислав сказал:
— Если ты книжек своих начитался, так мог бы и знать, что революция пожирает своих детей. А иногда, если она большая, революция пожирает вообще всех. Будет теперь один только лес первобытный, вас я изведу, и будет лес расти да шириться, и разные звери будут населять его, новые, прекрасные звери.
Я сказал:
— Ты не уловил, братиш. Мы доведем тебя до города Воскресенска, возьмем ножи и вилки, сядем за стол, где ты будешь лежать, и приготовимся, аж слюнки потекут. И какой-нибудь жутко важный толстый человек из Центра скажет нам, кто тебя съест. Мы скажем избранному: братан, приятного тебе аппетита. А твоя история закончится вот на чем: кто-нибудь из нас будет сосредоточенно выламывать тебе грудак консервным ножом.
— Рот закрой, шакал поганый. Моя история длится четыре миллиарда лет, ты для меня — чихнуть только, вот и пролетела вся твоя жизнь.
— Не ругайтесь, — сказал Гоша. — Вы нервируете детеныша ангела. Для простоты, действительно, будем называть его так.
А Мстислав все клацал на меня страшными зубами, и мне казалось, что прямо-таки пена из его красиво очерченного рта сейчас потечет.
Серега сказал:
— Сложно стало жить.
— А когда легко было? — спросил Вадик.
— Никогда, — ответил Серега. — Но, если бы я был девочкой, я зарабатывал бы тем, что снимал бы на видео то, как я причиняю себе боль.
— Хорошо, что мир рухнул, — сказал я.
— Как и мои мечты, — вздохнул Серега.
— Вот! — сказал Мстислав. — Видишь, медведь, друзья твои — грязи, все в них грязь, коль умрут они, так и ты сам о них на следующий же день с облегчением позабудешь.
— Они своеобразные люди, — согласился Гоша. — Но ничуть ни хуже вас.
Мстислав оскорбился страшно. Сколопендры приготовились, и мы принялись неторопливо (а спешка тут ни к чему из-за риска подавиться или порезаться) их есть.
— Видите, царевна? Как креветочки, — сказал Серега и облизнулся. — Очень вкусно.
— А детеныш ангела не ест, Гоша?
— Не знаю. Рта у него нет. Возможно, он использует какой-нибудь хемосинтез.
Пошел снег, и я наблюдал, как белые снежинки исчезают над жарким костром, за их коротенькой жизнью, за единственным моментом, когда они отделялись от темного неба, чтобы погибнуть враз. А другие, такие же, их сестры, оседали у меня на сапогах, на холодной земле, на костях, окружавших нас со всех сторон.
— Завтра должна быть река, — сказал Гоша. — Наловим рыбы.
— Не жизнь, а тоска, — сказал Серега.
— Да, — сказал я. — Не то что сидеть перед вебкой в Питере и делать себе больно целый день.
— Да уж, да уж.
Я вернулся к своему детенышу ангела. Он летал, но не размахивал крыльями, а держался в воздухе как бы просто так. Я спросил Гошу:
— А это ты как объяснишь?
— Наука не всему может дать объяснение сразу, однако нет никакого повода впадать в суеверие.
Детеныш охотно ангела пошел ко мне на руки.
— Эй, Мстислав? — сказал я. — Видал? И как ты это объяснишь?
— А, — сказал Мстислав. — Они любят падших людей. А ниже тебя мало кто пал.
— Спорим, что Серега?
— Ну, может быть только он.
Потом мы сели перекинуться в картишки, в простую игру "верю-не верю", только Мстислав оставался привязанным, да Серега продолжал себе что-то мастерить. Даже царевна Кристина села перекинуться с нами в карты. Взгляд ее блуждал по детенышу ангела, и она своими маленькими пальцами почти наугад бросала карту за картой.
— Вы всему верите, царевна, — сказал я.
— Отчего ж мне не верить вам? — спросила она, и я почему-то почувствовал себя страшно уязвленным, не ей, а как бы самим собой, собственным предательством, скотской своей душой.
Вдруг Серега выкрикнул:
— Закончил!
Он подошел к нам и протянул на открытой ладони какую-то стремную фигню.
— Это чего? — спросил Вадик.
— Это ишиопаг, то есть, близнец-паразит.
На большой ладони у Сереги лежала вполне реалистичная тряпичная, сшитая из разнообразных отрезков ткани кукла мальчика с непропорционально большим, словно беременным, животом. Глазки пуговки смотрели испуганно, нитка рта болезненно искривилась. Серега большим пальцем отодвинул ткань его свитерка, изнутри разрезанного живота мальчика выглядывал синюшный малыш с одним единственным, настоящим, кстати, зубом.