— Здесь сразу несколько некомфортных фактов. У этого мальчика внутри близнец-паразит. Он продолжает развиваться. Как будто беременность. С другой стороны это что-то среднее между братом и опухолью.
— Как Вадик, — сказал я. — Спасибо, что хотя бы не живешь внутри моего тела.
— Не моя заслуга, — сказал Вадик.
— И в третьих, — сказал Серега. — Его близнец уже начинает умирать, но мальчик об этом еще не знает. Видите, какой близнец синюшный, да?
— Бля, — сказал я.
— И в четверых, я сделал эту куклу из одежды людей, которых я убил. А зуб, собственно, мой. Я его себе вырвал.
— Я сейчас блевану, — сказал Вадик. — Ты ебанутый.
Гоша сказал:
— Не хотелось бы хоть что-нибудь повторять за нацистами, но это дегенеративное искусство.
А я, чем больше смотрел на куклу мальчика с глазами-пуговками, тем более отвратительно себя чувствовал. Синюшное существо с одним большим зубом выглядывало из разверстого живота и как бы смеялось надо мной. Синюшное существо жило там, в плоти, составленной из красных ниточек, и улыбалось своим единственным зубом.
Мстислав за моей спиной захохотал, протяжно, по-вороньи. Убью тебя, сорочья твоя душа, думал я.
Он говорил:
— Ой, не могу, не могу, до чего ж уродливые вы люди. Сделал Сереженька одного уродца, а вышел он лучше, чем все ваши души проказные, взятые вместе. Урод уродам урода показал, ой не могу!
Я схватил куклу и направился к Мстиславу.
— Ты куда? — крикнул Сережа.
— Возьму пики точены и срублю хуи дрочены, — сказал я и принялся запихивать куклу Мстиславу в рот. Ангел пронзительно зазвенел, Мстислав замычал, я вталкивал игрушку все глубже ему в рот, и уже с большим удовлетворением почувствовал рвотные спазмы в его горле.
— Закрой ты рот уже, тварюга!
Гоша ударил меня по руке, вытащил игрушку у Мстислава изо рта.
— Простите его, — сказал Гоша. Мстислав сплюнул густую слюну и улыбнулся.
— Дурачок, — сказал он. — Зачем спасал? Мало я яду напустил.
— Чего?
На указательном пальце красовалась у меня ровная точка укуса, была пробита пластина ногтя, а я и не заметил боли.
— Сгниет рука твоя и отвалится, — сказал мне Мстислав.
Палец у меня сразу же заболел, хотя до того я укуса не ощущал.
— Шучу, — сказал Мстислав. — Не отвалится, так и быть, и не сгниет — готовься к святому огню — пожжет тебе руку.
Гоша велел Вадику промыть мне рану, а я думал: ну, сука, палец тебе в рот не клади.
Шутка эта почему-то очень меня веселила.
— Ему палец в рот не клади, — повторял я и смеялся. Палец болел все сильнее, и жгло его действительно словно огнем. Через полчасика меня стало лихорадить, как, впрочем и Мстислава. Его — из-за съеденного Сердца, а меня из-за его отравленных зубов.
Гоша отвязал Мстислава от дерева и положил спать с нами, предварительно спеленав его веревками почти как мумию. Только для царевны Кристины выделен был отдельный закуток. И когда все заснули, а я не мог из-за того, что рука горела огнем, я услышал, как в своем отгороженном ото всех закутке из веток и костей плачет царевна Кристина, от боли и одиночества.
Вадик сопел мне прямо в ухо, и от этого болела голова, мне было жарко и трудно дышать, и я выбрался из-под навеса, на четвереньках пополз к остывающим углям. В температурном бреду мне хотелось засунуть в них руку, чтоб плоть, которая болит, совершенно сошла, и осталась только чистая, ничего не чувствующая кость.
Путь мне преградил детеныш ангела. Он звенел у меня в голове и моргал своими многочисленными глазами.
— Что, не хочешь меня пускать? — спросил я. А, может, я ничего и не спросил. Губы у меня пересохли, хотелось бухнуть, но я забыл, где у нас лежали остатки водяры. Детеныш ангела не пускал меня дальше, и я сказал:
— Ну и ладно, не больно-то и хотелось.
Я повернулся на спину и уставился в потемневшее еще сильнее, беззвездное теперь, густое небо, с которого падали редкие снежинки. Я высунул язык и ждал, пока снежинки охладят его, но, казалось, они никогда мне не достигали, а таяли надо мной, как над костром.
Детеныш ангела опустился мне на грудь и закрыл глаза.
Ну реальный кот, только добрее и страньше.
***
Господи, честно говоря, я прекрасно понимаю людей, которые, сидя где-нибудь на Кубе и покуривая крепкие сигары, замечают: неудачники сами виноваты в том, что они неудачники.
Ну, то есть, бывают, конечно, обстоятельства непреодолимой силы, случаются всякие штуки, с которыми никак не поборешься, типа смертей, болезней, трагических обстоятельств.
Существует, однако, целый класс штук, с которыми ты, в принципе, можешь сладить, и частенько бывает так, что даже удача оказывается на твоей стороне, и, в конце концов, ты даже хватаешься за ее скользкий хвост.