Ну, мы и пошли вдвоем. Я никогда еще не гулял с девчонкой, и мне было неловко. Казалось, что кто-нибудь точняк выскочит из-за угла и начнет нас дразнить. Я надеялся, что нас принимают за брата и сестру, а не за парочку.
Мы пошли в канцелярский магазин и долго бродили там. По дороге я объяснил азы: уверенный вид, широкий рукав, отвлекающий маневр — крутишь в руках одно, тащишь другое.
— Ты настоящий вор, — сказала она. — Это у тебя от папы.
— Тогда ты, настоящий мент, должна сдать меня в тюрьму.
В магазине мы долго ходили среди заваленных ручками, карандашами, ластиками и тетрадками полок. Я довольно ловко распихивал всякую мелочевку в рукава, опыт у меня уже был, уверенность в том, что меня не запалят — тоже.
На самом деле, я воровал не только то, что необходимо, но и какую-то ненужную фигню — скрепки всякие и прочую чушь. Просто потому, что я мог, потому что шанс подворачивался, вот я от него и не отказывался.
— Ты как волк, который учит волчонка охотится, — сказала Юля.
— Просто повторяй за мной и не бойся, — сказал я. — Главное, не показывать никому страха.
— Ты смелый, — сказала Юля. Она решилась вынести только два ластика: с черным слоном и двусторонний.
А я, на самом деле, смелым не был. В те моменты, когда я распихивал канцелярку по рукавам, страха я не чувствовал, но он был, просто как бы кто-то закрывал в моей голове клапан, из которого в мозг стекает ужас. Потом я выходил, и клапан открывался, с меня лился пот, я дрожал, смеялся, я дико боялся, но все оставалось уже позади.
Когда мы вышли, я и стал смеяться, Юля тоже захохотала.
— Ой не могу, — говорила она. — Я сейчас описаюсь! Это так круто! Круто!
— Ага, — сказал я, и мы пошли на скамейку, где я выложил перед ней добытое мною.
— Ого, и пахучие ручки тоже! — сказала она.
— Да, — ответил я с гордостью. — И гелевые, и блестящие. Выбирай, что хочешь.
— Но я хочу все.
Я цокнул языком, сказал:
— Все — это много, конечно.
Но накатила на меня такая горделивая щедрость, что я ей, Господи, все отдал. Это не то чтобы хорошо, я себе это в заслугу не ставлю. Ну просто взял и все отдал, что наворовал непосильным трудом, потому что мне было это приятно.
Юля распихала ручки и карандаши по карманам.
— А набор карандашей "Фабер касл" сможешь?
— Может, — сказал я. — Так дружить-то ты будешь?
— Сок тебе куплю.
— Предпочитаю мультифрукт.
Юля сходила в ларек, и мы еще долго сидели на скамейке, и тянули из трубочек сладость. Потом она сказала:
— Извини, что я рыдала.
— Да ничего, ты ж девчонка.
Вот мы сидели, Господи, было пасмурно и холодно, и лежал повсюду грязный снег, весны совсем не чувствовалось (а была весна, но марту никогда не стоит доверять в этом смысле). Мы пили сок, и на коленях у Юли лежали разноцветные ручки, и она сосредоточено смотрела в небо, словно ждала какого-то знака, ответа на молчаливо заданный вопрос.
И вдруг, когда сок в пакетике уже почти закончился, небо прояснилось, и выглянуло яркое, лимонное солнце, такое неожиданно теплое, что мне стало не по себе от того, как твой мир, Господи, прекрасен.
Началась весна, и Юля стала со мной дружить, я научил ее воровать, курить и ругаться матом.
Вадик сначала дико злился, мы лежали как-то в темноте, не могли заснуть (а я знал, что он не спит, и он знал, что не сплю я — хотя мы оба молчали). Он сказал:
— Я тебя ненавижу.
Я сказал:
— Ты меня заебал.
Я злился, потому что он не понимал: нам нужно здесь жить, нужно быть милыми, нужно, чтобы о нас заботились, а то вся жизнь полетит в пизду. И что может быть легче, чем подружиться с прикольной девчонкой ради собственного светлого будущего?
Я ему много раз объяснял: мама счастлива с Игорем, и Игорь хороший, и у мамы есть работа, а мы живем в чистом доме, где всегда есть еда. Короче, как я только ни пытался ему объяснить, но ему, как это, Господи, говорится хоть кол на голове теши.
Я решил: нахуй его и спать буду. Вадик как-то по-звериному заурчал, как будто у меня не брат, а монстр какой-то. Я перевернулся на бок, чтобы уже заснуть, и вдруг Вадик на меня кинулся, я больно ударился головой об изголовье кровати.
— Я тебя убью! — шептал Вадик. — Слышишь ты меня? Убью тебя!
Ебанулся, думал я, но сказать ничего не мог, так сильно обалдел от удара, и от внезапности нападения в целом. Это Вадик вступал потихонечку в трудный, полный опасностей для его и без того хрупкой психики подростковый возраст.
В конце концов мне удалось схватить нашу книгу о животных и стукнуть его по голове. Вадик обалдел: по большей части от того, что я стукнул его нашей книгой. Он слез с меня и сказал:
— Мне здесь не нравится.
Я сказал:
— Но все же хорошо, Вадя, ты ебанутый?