— Да, — сказал он и пожал плечами. Я потирал голову и ждал, когда вылезет шишка — никогда не застаешь этого момента, как с дедом Морозом в детстве, да?
Я сказал:
— Давай-ка ты соберешься, дружок, и беспорядков будет не больше обычного. Сделаешь маму несчастной, и мы умрем под забором. Хочешь этого?
— Нет, — сказал Вадик.
Я смотрел на него и пытался понять, что с ним, что у него вертится в голове. Но даже для меня, а мы ведь были с Вадиком когда-то единым целым, это было непросто.
Вадик вдруг улыбнулся мне, так невозможно мило, словно бы старался скопировать меня, и сказал:
— Ладно, хорошо, ты во всем прав. Я буду с ней милым. Как ты.
Я, конечно, все время ожидал от него какой-нибудь стремной хуйни, но Вадик и вправду перестал проявлять к Юле агрессию, и я, наконец, смог показать ей наш мир — золотой город коварных львов, и бродячий цирк шакалов, и подпольные бои кабанов, короче, все то, чем мы жили до встречи с ней.
Юля в ответ показала, как живут тигры в своем зеленом, блестящем царстве с каменными дворцами и прислужниками-обезьянами.
— Ты — шакал, — сказала мне Юля. — А я тигрица. Ты должен все время ходить за мной, чтобы я дала тебе покушать.
Я сказал:
— Тоже мне. Я держусь на расстоянии и ворую твою еду прежде, чем ты ебнешь меня лапой.
— А тебя, Вадик, я убью, — сказала Юля.
— Ладно, — ответил Вадик и улыбнулся.
Мы много играли и придумывали, путешествовали в страшных джунглях и воровали канцелярку. Не знаю, я вроде хотел все наладить, а ходил по самому краю, едва все не испортил, ведь, если бы нас поймали, то Игорь, конечно, разозлился бы дико, типа мы портим его дочку.
Но было так круто и весело. И я помню, Господи, благословенные моменты, когда Юля качалась на качелях, с визгом взлетая почти до самой перекладины, а мы на нее смотрели, и она это знала, и было во всем что-то чрезвычайно взрослое, и наступало уже лето, вокруг все было зелено, и мы представляли, что это не качели, а дирижабль, в котором тигрица Юлия, дочь тигриного шаха, летает и осматривает свои владения.
Было детство, но, знаешь, было и что-то еще, чуть за пределами этого детства — солнце в ее волосах, и то, как терпеливо мы ждали, пока она, наконец, слезет с качелей.
Юля перестала спать целыми днями, и теперь мы пропадали на улице, а Игорь, кажется, был этому рад. В конце лета он свозил нас в аквапарк, и это тоже стало одним из самых золотых моих воспоминаний. Высокие горки, перед которыми коленки подгибаются, и скучные маленькие бассейны, и вкус хлорированной воды, красные глаза, искусственные пальмы. Игорь с мамой отмокали в джакузи и лениво посматривали за нами, а мы бегали от горки к горке, ища ту, что будет еще выше, и выше, и выше, и страшнее.
Помню это ощущение, когда ныряешь в темноту, и все под тобой несется, но это обман — потому что на самом деле несешься ты сам, и падать тоже тебе, и все время страшно, что не успеешь задержать дыхание и захлебнешься.
Круто было: хватаешься за перекладину, а потом отпускаешь руки, и уже ничто на свете тебе не подвластно.
Игорь разрешил мороженое только в том случае, если мы заберемся к ним с мамой в горячий джакузи. Джакузи эти были раскиданы вокруг, и в них грелись ленивые родители.
— Смотри на людей, как на животных, — говорил я Юле. — Взрослые греются, а детеныши играют. Да? Как обезьянки в Японии.
— Да! — говорила Юля. — Да и да!
Мы грелись в джакузи и ели мороженое, три разноцветных твистера: зеленый, рыжий и синий. Язык у меня стал такой фиолетовый, и я всем с гордостью его показывал. Крутое чувство — есть мороженое, сидя в горячей ванне, всему телу жарко, и только языку холодно. Синие капли обрушивались вниз, в бурлящую воду, а Вадик, в конце концов, свой твистер вообще уронил, но Игорь купил ему еще один — мы с Юлей завидовали.
Мама дремала, и ее не смущали детские вопли и смех, а Игорь рассказывал о том, как бандиты отстреливали друг друга десять лет назад.
— Они и сейчас достреливают, — сказал Игорь. — И еще долго будут.
— Мафия бессмертна, — сказал я.
— И ничего смешного, — сказал Игорь. — Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Когда людям плохо, когда они страдают, тогда они и ищут — где бы что перехватить, где бы что намутить. Не от хорошей жизни люди кидаются друг другу кости грызть. Вот я верю: человек не может быть злым просто так. Когда у Вади настроение хреновое — все в доме воют, а потом оказывается, что у него ухо болит или еще что.
— Это правда, — сказал я. — Бывает такое.
— Ну и вот. И у всех людей так: ему чего-то не хватает, голодно, холодно, бьют его или он болеет — и он будет злым. А ты его одень, отмой, накорми, и станет он добрым. Так мать моя всегда говорила. Она работала поваром при колонии для малолеток, много с теми пацанами общалась, многим из них была нужна мама, а бывали, ну правда, конченные скотины, которым уже ничего не было надо. Но и с такими мать по-доброму обходилась — просто потому, что и так вокруг них куча зла. Был у нее пацан, он свою бабушку удавил за какие-то небольшие деньги в шкатулке. Винтовой был парень. Что вот с таким делать? Нет ответа на этот вопрос. Уклонись от зла да купи козла — посиди, значит, и выходи, а то, что ты сделал, это куда девается?