А ведь мы, повторюсь, Господи, были когда-то одним целым.
Короче, до меня должно было дойти, но не дошло.
В феврале меня взяли играть в школьном спектакле. Мы ставили «Золотой ключик», и я играл Арлекина. Мне дико нравилась моя роль, и особенно — мой костюм, яркий, красный, с крутой шутовской шапкой. Арлекин казался мне похожим на моего шакала из золотого города, бродячего актера и ловкача, а значит — и на меня.
Шапка мне так нравилась, что иногда я после репетиций ее не снимал, а шел в ней домой, хотя пару раз получал за тупорылый вид от старших ребят по тумбе.
И вот я шел в своей красной рогатой шапке, и настроение у меня было просто супер. Я два раза подскользнулся, ни одного разу не упал и спешил домой, чтобы рассказать всем, как прошла генеральная репетиция, и что завтра премьера (мирового масштаба, конечно).
В лифте, помню, написали: Сережа — дура. Почему так, зачем? Не ведаю, Господи.
Много чего не ведаю вообще, и что творю — не ведаю местами, но куда меньше ведает Вадик.
На звонок никто не отвечал, хотя все должны были быть уже дома, вернулся я поздно. Я открыл дверь ключом, ввалился внутрь и замер — пасло табачищем.
— Вадик! — крикнул я. — Ты охуел, нас же запалят!
А где тогда взрослые, подумал я. Но из комнаты ответил мне Игорь:
— Да, Саша, Вадик охуел.
Я так обалдел, ведь Игорь, если и матерился, то только в шутку, не зло и не про нас. Я даже рогатую красную шапку с себя забыл стянуть и, не переобувшись, пошел в комнату взрослых.
Игорь дымил прямо дома, и пепел скидывал в вазу с еловыми ветками, которые мама оставила еще с Нового Года. На кровати сидела Юля и плакала, под юбкой колготки ее были порваны.
Вадик стоял рядом с мамой и смотрел на Игоря безо всякого выражения на лице.
Я, честно говоря, сначала вообще ничего не понял, и прямо никто ничего не говорил. Я стоял в своей красной шапке Арлекина, в ботинках, с которых стекала грязная вода, и думал: все, пиздец.
Я не понимал, что такого произошло, но мама была в слезах, а Игорь был таким злым, каким я его и представить себе не мог. У Вадика на щеке наливался кровью здоровенный синяк.
Игорь сказал:
— Вер, я просто не знаю, что сказать.
Мама рыдала, и не как обычно — с какой-то животной покорностью судьбе, а зло и стыдливо. Ее я тоже такой никогда не видел. Все изменились, словно я ушел из своего дома, а пришел куда-то в параллельную реальность, где все другие.
— Мам? — спросил я.
— Помолчи, — сказала мама резко. Я стянул с себя шапку и на негнущихся ногах пошел переобуваться. Сидел в прихожей, расшнуровывал ботинки и думал: зря я это делаю, сейчас Игорь нас выгонит.
До меня медленно начало доходить, что могло произойти, но я не особенно хотел в это верить. И вот я сидел в темной прихожей, слышал щелчки зажигалки, разноголосый женский плач.
— Ну он же ненормальный, — говорила мама. — Это ненормально.
— Ты мне скажи, Юля, ничего не случилось? Точно ничего не случилось?
— Ничего, — плакала Юля. — Ничего не случилось.
Такой себе Линч выходил, если особо не отдуплять, о чем речь.
— Он, наверное, болеет, — сказала мама. — Он болеет, у него началась болезнь.
— Да он урод, — сказал Игорь.
И у меня мир рухнул — потому что я себе вообще не представлял, чтобы Игорь, один из самых добрых чуваков в мире, мог такое сказать про моего брата. Я уже расшнуровал свои ботинки, но так и сидел в темноте, сердце билось у меня часто-часто, и даже голова кружилась. Я понял: все, конец счастью. И мне было мучительно стыдно, хотя и не особо понятно, почему. То есть, что-то вроде до меня и доходило, но как бы смешивалось с густым туманом, нависшим в голове.
Ну нет, думал я, ну не может же этого быть.
Причем ко всему, Господи, примешивалось и то, что сам я чувствовал себя сволочью — мы же с Юлей целовались, значит, тоже делали что-то неправильное, просто Игорь и мама об этом не знали. Вроде как я тоже вовлечен был в эту историю, и мне казалось, что сейчас это все откроется, и я попаду в ад — без смерти, безо всякой пересадки, прямо-таки земля подо мной разверзнется.
Сидел я перед зеркалом на створке шкафа и видел свой максимально депрессивный вид — ну чисто «Станчик», хотя тогда я такой картины не знал. Разве что моя красная шутовская шапка лежала у меня на коленях, и я гладил ее, как домашнее животное.
Было у меня желание схватить куртку, влезть в ботинки и сбежать: куда угодно, хоть канцелярку воровать, хоть пизды за неуместную шапку получать, только не быть здесь.
Игорь костерил Вадика последними словами, и все эти слова как бы адресовались и мне — словно они ударялись о стенку и рикошетом попадали в меня.