Потом Игорь сказал:
— Все, блядь, нет слов. Я не знаю, что тебе сейчас сказать, Вера. Я подумаю.
Сердце у меня ушло в пятки. Это ж значило, что они сейчас выйдут, заметят меня, что придется смотреть в глаза: Игорю, маме, Юле, Вадику. Я быстро шмыгнул в нашу с Вадиком комнату, залез на кровать и сделал вид, что сплю — максимально глупая вещь, по-моему.
Пришли мама с Вадиком.
Мама говорила:
— Ты очень болен.
Вадик говорил:
— Не знаю.
— Саша, Вадик заболел. Он сошел с ума.
— А, — сказал я. — Понятно. А к Юле можно?
— Нет, — сказала мама.
Ночь мы провели в осаде, даже поссать сходить было стремно. Никто из нас не спал, но и поговорить мы не могли. Вадик вид на себя напустил крайне нигилистический и листал нашу книгу о животных, как ни в чем не бывало, а мы с мамой сидели рядом. За стеной ходил из угла в угол Игорь — он тоже не спал, и Юля, должно быть, не спала.
Мне все время казалось, что Игорь вот-вот придет и пинками нас отсюда выпроводит.
В три часа ночи, когда у меня уже совсем башка не варила, но лечь спать я тоже не мог, мама сказала мне:
— Вадю, наверное, будут лечить.
Вадик и ухом не повел, словно и не про него была речь. Мне хотелось ему вмазать, но я терпел — из-за мамы. Мама говорила:
— Надо его отправить в поликлинику.
— А в тюрячку его не отправят? — спросил я.
Мама заплакала.
— Нет, — сказала она сквозь слезы. — Он же толком ничего и не сделал, пристал только.
Меня затошнило от злости, и одновременно я вспомнил, как Юля поцеловала меня в уголок губ, разгоряченная от бега и смешная, и как она тут же убежала.
Я хотел напомнить маме, что завтра у нас спектакль, но уже понимал: никто никуда не пойдет, и я тоже не пойду, вероятно, и всех подведу.
— Попадос, — сказал я.
На меня напало тупое ощущение: время тянется, и за этим ничего не следует, и никогда не закончится эта дебильная ночь. Я чувствовал себя теперь очень спокойным, усталым, будь, что будет, думал я. Или, поговорка в стиле Игоря: не жили хорошо, нечего и начинать.
Волна за волной накатывало на меня осознание, что Юля меня ненавидит, и Игорь тоже, а я ведь так хотел, чтобы они меня любили.
И никакого спектакля, где я — Арлекин.
И снова другая школа.
И, может, сумасшедшая бабка или вообще вокзал.
Вдруг я вынырнул из-под воды, которая давила и давила на меня, и подскочил к Вадику:
— Нахрена ты все испортил?!
Вадик поднял на меня голову и сказал:
— Я просто хотел сделать с ней то, что делают в порнухе.
И я ударил его головой об тумбочку, разбил ему губы, и хлынула кровь, испуганная мама побежала за перекисью, а Вадик пнул меня ногой в живот, и мы, по-моему, еще некоторое время дрались, а мама стояла над нами с пузырьком и ватой, и плакала.
Дура, думал я, ты все время только и делаешь, что плачешь.
Короче, Господи, я собой не горжусь, и в этой части моей истории ангелам зацепиться не за что. Я жалел Юлю, я злился на Вадика, на маму, мне было стыдно — куча низменных чувств, и не последнее из них — а как же мой спектакль?
Это не люди, как Вадик любит говорить, хуи на блюде, а я — жалеющий себя, злобный, трусливый.
С другой стороны, и меня можно понять, правда?
Можно же?
Разнять нас маме все-таки удалось, и мы легли спать, с трудом разместившись втроем на двух кроватях.
Но никто не спал.
Утром мама пошла готовить Игорю завтрак, а я смотрел в потолок. Я только и ждал, пока Игорь уйдет, чтобы пойти к Юле, чтобы объясниться, чтобы извиниться, за брата и за себя. Мне правда хотелось.
В общем, хлопнула дверь, и я тут же понесся к Юле, я почему-то не подумал, что могу ее напугать. Я резко затормозил у двери, стукнул пару раз — чего раньше никогда не делал и, не дожидаясь ответа, вошел.
Юля сидела за столом и что-то писала в тетради. Я, конечно, сразу подумал, что заяву на Вадика.
Я сказал:
— Юля, прости!
Юля резко вскочила со стула и отпрыгнула за стол.
— Не подходи! — сказала она. — Свали, придурок!
Ее светлые глаза стали совсем огромными и заблестели, а потом вдруг она захлопнула рот и замолчала.
И я вдруг понял, о чем Юля спрашивала меня еще очень давно: не жалею ли я, что мы с Вадиком одинаковые?
Ну, не сказать, чтобы я жалел, я просто вдруг впервые очень хорошо осознал, что я в самом деле в точности как Вадик. Раньше это знание мне как бы никогда не пригождалось, никогда не играло решающей роли, а теперь я точно знал, что все, что делал Вадик, у Юли в голове связано со мной, с моим лицом, моим голосом.
— Это Саша, — сказал я, словно мы с Юлей говорили по телефону. Раньше она никогда нас не путала. Юля сказала:
— А.
Я сказал:
— Брат у меня урод.
— Урод.
— Прости меня.