— Не могу. Ты же ничего не сделал. Как я могу тебя простить?
Вышло неожиданно глубокомысленно.
Я сказал:
— Мне жаль, что...
Что меня не было рядом.
Что мы уезжаем.
Что брат у меня ебанулся.
Что я ничего не заметил.
Что у нас не вышло быть семьей.
Я о многом жалел, о многом мне хотелось бы сказать, но в этот момент зашла мама. Она была уже одета.
— Собирайся, Саша, — сказала она.
Я сказал:
— Юля, слушай, это все такая жесть, но не держи на меня зла, ладно? Было здорово, очень круто. Я тебя никогда не забуду!
— Юля, — говорила мама, перебивая меня. — Мы уезжаем. Прости, пожалуйста, Вадика. Он болен. Я не хочу, чтобы ты его видела. Твой папа — очень хороший человек. Спасибо ему за все.
Юля прижала руки к голове, словно назойливые звуки вызывали у нее мигрень, потом вдруг она сказала маме:
— Правда, уезжайте. Спасибо.
Я подумал: вот ты сука.
И подумал: но так нам и надо.
Мы с мамой все разрушаем. Я, Вадик и мама. Команда по разрушению мира.
В этот момент я хорошо понял, что семья это опора, но это и оковы. Мама научила меня лажать и проебываться, и я лажал и проебывался еще множество раз. Все хорошее и плохое во мне было связано с ней. А Юля была частью жизни своего отца, и он научил ее, ну, не знаю, чему — но точно не лажать и проебываться.
Мы не были семьей, нас склеили, как два куска от двух разных разбитых тарелок.
Я сказал:
— Ты классная, и очень милая, и все у тебя будет хорошо.
Юля сказала:
— Саша, извини.
А она-то за что извинялась? Я так и не понял, Господи, за что она извинялась? Хотел бы я знать.
В общем, я пошел собираться. Мы почти все, что было куплено Игорем, оставили у него, взяли, как всегда, нашу книгу о животных, и мама снова повесила на шнурок колечко с гранатом, взяла пачку своих открыток с ангелами. Вадик собирался молча, и я злился на него, но ничего не мог с этим поделать.
Я сказал:
— Мне надо позвонить, мам, что я не приду в школу.
— Хорошо, — сказала мама.
Я позвонил театралке, она собиралась в школу, чем-то шуршала.
— Инна Леонидовна, я заболел, — сказал я. — Температура под сорок.
Она почему-то мне сразу поверила. Наверное, голос у меня был очень несчастный. Я вдруг подумал: сейчас заплачу.
Но мужики не плачут, и все такое, и было мне уже одиннадцать лет, так что я просто ожесточенно сопел в трубку.
— Саша, выздоравливай, — сказала мне театралка. — Вот Антон твою роль знает, ты не бойся, что ты кого-то подвел, это абсолютнейший форс-мажор.
Вдруг, непонятно почему, может, почувствовав что-то, театралка сказала мне:
— Ты хороший мальчик.
Больно нравится мне думать, что она тогда что-то почувствовала, поняла, что больше меня не увидит. Было бы куда прикольней, если бы исчезновение наше осталось загадкой, но потом пришлось забирать из школы документы, поэтому никакой загадки не осталось.
Но есть же глубокий трагизм в жизни, да, Господи? Даже безотносительно загадочных историй о безвозвратных исчезновениях.
— Спасибо, — сказал я. — Ну, меня мама зовет ингаляцию делать. Извините еще раз.
— Ничего, ничего, Саша, — сказала она быстро, она тоже спешила.
Юля вышла нас проводить. Мне она сказала:
— Брат у тебя урод.
— Сама ты уродка, — сказал Вадик, и я больно двинул ему локтем в живот, он мне ответил, и мама вытолкала нас за дверь. Как только мы оказались за порогом, волшебным образом Вадик перехотел драться, да и я перехотел. А мама еще стояла в доме: в хорошем, добром, чистом доме, куда мне так хотелось вернуться.
Юля скрестила руки на груди, выглядела она очень царственной.
Мама сказала:
— Обед я тебе оставила.
— Ну спасибо, — сказала Юля. — Тетя Вера, все нормально. Правда.
Мама сказала:
— Прости, милая, что...
— Нет, — сказала Юля. — Вы хорошая, но уходите. Я папе все объясню. Он поймет.
Потом Юля посмотрела на меня и помахала мне рукой. Вся в свету от окна с восточной стороны, она была похожа на рисунок густой краской по залитой акварелью бумаге.
Я тоже помахал ей рукой.
— Пока! — крикнул я, словно собирался вернуться вечером.
Господи, ты не представляешь, как это сложно — злиться на нее, за то, что выжила из дома мою маму, за то, что стояла на пороге своего дома и радовалась тому, что мы уходили, легче злиться на маму, за то, что она такая мямля, злиться на брата, за то, что он такой урод, ну, и на себя самого — за то, что я ничего не смог со всем этим поделать.
Ну ладно, подумал я, кончай ныть, Саня, жизнь длинная — будут и на твоем веку еще золотые Юли, и чистые дома.
Я схватил Вадика за рукав, и мы пошли вниз. Он шел за мной, как привязанный теленок.
Он сказал:
— Я все равно не смог сделать того, что в порнухе. Зачем нам уходить?