— Рот закрой, — ответил я.
Я взял с собой шутовскую шапку, а сам костюм — оставил, понадеялся, что Юля вернет его в школу.
Но шапка Арлекина мне так сильно нравилась — она была крутая, и я ее украл. Мы вышли на улицу, в плен морозного воздуха, под медленно разогревающееся солнце, и я надел шапку.
— Выглядишь, как додик, — сказал Вадик.
— Хотя бы не веду себя как еблан, — сказал я.
И все-таки я думал, что Игорь простит нас и найдет. Он же знал, где мама работает, и все такое прочее.
Но Игорь никогда не искал нас, ни из ненависти, ни из любви.
Мы поехали жить к тете Ире, маминой подружке с работы. Это была тетка намного старше мамы, почти все зубы у нее были стальные, и я называл ее акулой-роботом.
Тетя Ира жила одна, дочка ее недавно съехала к парню, и одна комната пустовала. Вроде как с мамы она брала какие-то деньги за комнату, но небольшие.
Бабка наша осталась где-то далеко в прошлом, мы уже не собирались возвращаться в общагу, да и самая хреновая ситуация, когда мама сидела без денег вообще, была позади. Мы с Вадиком много ссорились, я постоянно ему говорил:
— Ты все нахрен испортил!
Он постоянно мне говорил:
— Ты с ней сосался!
Ну, в общем, отчасти Вадик был прав — я тоже все проебывал, но мягче, изящнее, и веревочка могла виться еще долго-долго, а, может, вышло бы, в конце концов, так, что мы с Юлей взяли бы да поженились — не кровные же мы родственники.
Мама повела Вадика к психологу. Ну, как повела. Психолог был детсадовский — мамина подруга Сонечка. Мы сидели в маленькой коморке, заклеенной рисунками, и Вадик рассматривал цветные пирамидки и книжки с картинками.
— Ты же понимаешь, Вер, не мой возрастной профиль.
— Но ты же очень умная, Сонечка, — говорила мама. — Ты разберешься.
— Ты такая красивая, — сказал ей Вадик.
Сонечка была молодая девушка с пучком темных волос и двумя светлыми прядками у висков. Я был практически уверен, что под рукавами строгой рубашки она прячет татухи — видок у нее был не то чтобы нефорский, но чувствовалось, что она хочет вступить с обществом в бой.
— Хорошо, — сказала Сонечка. — Тогда идите с Сашей погуляйте, а мы с Вадимом побеседуем.
— Ура, — сказал Вадик.
И мы с мамой пошли убираться в игровой комнате. Она вручила мне тряпку и ведро, и сказала:
— Мой хорошо.
— Мам, а если Вадика в дурку заберут?
— Не заберут, — сказала мама.
Пока я тер пол раствором хозяйственного мыла, мама стояла у раковины и намывала игрушки.
— Все будет хорошо, — сказала она. — Вадик хороший. Просто он болеет.
— Ну я и говорю. Болеет. Но не такой уж он и псих, да?
— Да, — сказала мама. — Он же ничего не сделал. Только напугал. Просто он бывает очень резким.
— Но если его все-таки будут забирать, мы же его не отдадим?
Мама стала насвистывать песенку, и я разозлился, поднялся, и тряпка шмякнулась мне под ноги.
— Ты взрослая, — сказал я. — Ты будешь решать. Мы его не отдадим?
— Никогда, — сказала мама.
— Тут на полу, наверное, везде сопли, слюни и говно, — сказал я.
— Только в течении дня. У тебя самая легкая часть работы, — напевно ответила мама.
— Фу-у-у-у.
— Не капризничай.
Мама повернулась ко мне, отложив парочку резиновых слонов в сторону.
— Ты же у меня молодец, Саша. Ты даже больший молодец, чем я. Помнишь, как мы были на вокзале? Ты самый у нас взрослый, самый умный.
— Мягко стелешь, — сказал я.
Мама засмеялась и снова принялась намывать игрушки. Голос ее из-за странной акустики пустой игровой комнаты, из-за того, что мама говорила издалека, из обитого плиткой санузла казался каким-то фантастическим, голосом с космического корабля.
Сонечка говорила с Вадиком долго, потом он вышел, и я его обнял. Вадик смотрел только на Сонечку.
— Чем воняешь? — спросил Вадик, не глядя на меня.
Я сказал:
— Детскими слюнями.
— Фу.
Вдруг, разволновавшись за него, я перестал злиться. Кроме того, мама мощно сказала: я хороший, умный, а Вадик — плохой и глупый. И что теперь с этой информацией делать?
Фигня, конечно, заключалась в том, что на самом-то деле мама ошибалась. Я ни умным не был, ни хорошим — но умел делать вид.
Я сказал:
— Пойду послушаю, что про тебя скажут.
— Она красивая. Не знаю, что скажет. Расскажешь, — пожал плечами Вадик. Я осторожно приблизился к маме, и она меня не отогнала, казалось, даже не заметила. Сонечка сказала маме:
— Ну пацан у тебя сложный, нужен индивидуальный подход, и воспитание построже — договариваться с ним будет чем дальше, тем сложнее. Лучше б ты его психиатру показала.
Вот, подумал я, все, пизда, Вадика сдадут в дурку.
— О, — сказала мама.
— Ну, не очень нормально в этом возрасте такие штуки выкидывать, а дальше — то ли еще будет. Даст тебе прикурить в пубертате, гарантирую. Я тебя не напугать хочу, Вер, я хочу, чтобы ты реально смотрела на вещи. А второй пацан как?
Второй пацан, то бишь я, стоял у Сонечки за спиной, и она меня не видела.
Мама, впрочем, тоже на меня не смотрела. Она задумчиво сказала:
— Он хороший. Только врет много. Бывает спросишь: ты что пьешь? Он скажет, что кофе, а пьет чай. Сразу видно, что чай. Зачем он врет? Я этого не понимаю.
А я никогда и не думал, что она замечает.
— Но и Вадик тоже хороший. Он помогает мне. Они хорошие. Просто раньше с ними было легче.
— Помощь тебе нужна, Вера, — сказала Сонечка. — Ну, мужик хороший у тебя уже был, попробуй теперь вариант с хорошим психиатром.
Мама улыбнулась, потому что Сонечка засмеялась.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо. Но у него нет шизофрении?
Сонечка покачала головой.
— На шизофрению непохоже. Но ты смотри, я тебе советую — своди ты его ко врачу. Это еще цветочки, ягодки будут впереди.
На том они и расстались. Мама сказала, что Вадик пойдет к психиатру. Вадик сказал:
— Ненавижу врачей. Еще раз своди меня к этой.
Я сказал:
— Его же в дурку упекут.
— Ну почему?
— Ну потому что он дурак.
— Эй, — сказал Вадик.
Я сказал:
— Его заберут в дурку навсегда. Ты не слышала о таких случаях? Забирают в дурку навсегда, и прав родительских лишают. А меня — в детдом.
Я ей, конечно, хуйню плел, но с уверенным видом. Мне жалко было, что ее так легко можно обмануть, но что поделаешь — я считал, что спасаю Вадика. Теперь, когда не было ни Игоря, ни Юли, мне опять стало казаться, что Вадик безвредный, просто характер у него не сахар.
Вернее, мне было все равно — мой брат Вадик, и все, а там уж пусть все хоть синим пламенем горит.
Мама, по ходу, испугалась — я ее испугал, не особо напрягаясь, и не особо этого стыдясь. Тему мы замяли, и к психиатру Вадика никто не повел.
Думаешь, Господи, я за это себя корю, стыжусь этого? Да нет. Учитывая, как события развивались дальше — ничего бы не поменялось. Так что и переживать нечего — не помог бы Вадику психиатр, и дело было не в Вадике, и не в психиатре, а в самой судьбе.
Короче, пришли мы к тете Ире, акуле-роботу, в ее дом, всегда вонявший квашеной капустой, а там сидел мужик, чаи гонял. Мужик невысокий, аккуратный, с острым носом и острыми зубами.
Тетя Ира приобняла маму и сказала:
— Верочка, надо тебе мужчину искать, вот я и пригласила тут племянника своего, хороший он мужчина, хозяйственный, познакомьтесь, пообщайтесь, а там видно будет.
Я прижал руку ко лбу и сказал Вадику:
— На колу мочало, начинай сначала.
Так любил говорить Игорь, которого я любил.
Аккуратный зубастый мужик встал, когда мама зашла на кухню.
— Грачев Валерий Иванович, — сказал он и протянул ей длиннопалую руку. — Очень приятно, Вера. Слышал о вас столько хорошего.
Клиффхэнгер, Господи.