Берег окрасился клубничными пятнами, и я подумал: ну, это хотя бы красиво. Тут вдруг Мстислав сказал:
— Гляди-ка, лезут, сволочи.
Я увидел шевеление в черной воде, заблестели рыбьи спины, а потом, неловко ползая на брюхе, рыбы полезли на берег. Выглядело это, как какой-то плохо сделанный мульт об эволюции. Туча нелепых, черно-блестящих рыбин лезла лакать кровавый снег.
— Они совершенно беззащитны на берегу, — сказала царевна Кристина. Детеныш ангела, паривший рядом со мной, закрыл свои бесчисленные глаза, и началось убиение рыб. Вадик хватал их и потрошил, снег был усеян жемчужными рыбьими кишками.
Серега и Гоша пошли разводить костер.
— По ходу, — сказал я. — Всерьез меня не воспринимают.
— А что тебя всерьез воспринимать? — спросил Мстислав. Я посмотрел на веревку, крепко связывающую его руки, и сказал:
— И что ж мне поделать, если я такой?
— Возьми да и умри.
— Хорошая идея, — сказал я. — Пойдем да умрем.
Я дернул веревку, и оба мы повалились в темную воду. Но было мелко. Мелко было, сука. И я стал пинками загонять Мстислава на глубину, а он, связанный, все равно уворачивался довольно ловко. В конце концов, я упал и снова вцепился в веревку, и оба мы оказались уже в глубокой ледяной воде — в ушах зашумело, и я подумал: вот теперь — просто супер.
Закричала царевна Кристина, Гоша и Вадик кинулись в воду, а я говорил:
— Стоять! Не надо никого спасать! Никого не надо спасать! У меня есть обоснование! Его надо утопить, потому что он дух леса! И лес исчезнет! И все исчезнет! И будет прекрасный белый мир, о котором мы все мечтали.
Но есть, конечно, вариант, что я ничего не говорил, потому что мир стал нечетким и сонливым. Гоша вытащил на берег Мстислава, а Вадик тащил меня за ногу, и все время меня било течение.
— Мне больно, — сказал я. — Отпусти.
— Нет, — сказал он. — Ты же мой брат.
Шинель у него была до сих пор в какой-то рыбьей слизи. Надо мной летел детеныш ангела и плакал, слезы его прожигали снег, но не обжигали меня. Вадик сказал:
— Ты что такой дебил?
— Ну он достал меня, разве он тебя не достал?
— Достал, скорее бы его схавать.
— Мир такой мерзкий, Вадя. Я его ненавижу.
— Ага, — сказал Вадик. — Это уж точно.
Мокрый Гоша просил у жар-птицы погреть нас.
— Прошу вас проявить, несмотря на ваше положение пленной, сознательность, и поделиться с нами теплом, в котором мы так нуждаемся. В конце концов, благородная тяга к альтруизму должна побудить вас...
Запекло. Я, продрогший так, что тела своего не чувствовал, тепло ощутил скорее по запаху. Вымокший Мстислав нахохлился. Как и всякое бешеное животное, воду он не любил. Серега вертел насаженную на ветки рыбу над костром, снег вокруг нас таял, и высыхали лужи, жар-птица старалась на славу.
Детеныш ангела грустно пристроился у меня на коленях, как больной котенок.
Гоша сказал:
— Саша, какой глупый поступок.
— Ага, — сказал я. — Реально тупой. Я собой не горжусь. А помнишь, когда я еще так делал?
Мстислав сказал:
— Ой, пожалеешь об этом тысячу раз, псина помойная.
Я сказал:
— Так счет теперь один-один ведь. Играем дальше?
Вдруг вспомнилось мне, как Мстислав уходил под черную воду, а потом выныривал оттуда, белый, как льдины, которые толкали его. А ведь, будь мы на большей глубине, течение легко могло снести нас обоих настолько далеко, что Гоша и Вадик бы до нас не добрались.
И стало бы хорошо, темно и очень спокойно.
Мстислав теперь все время чихал.
— Подлая ты собака, — сказал он. — Ну, когда рыба готова будет? Медведь, есть мне давай!
А я сидел у яркого огня и смотрел, как вращаются на палках рыбы, мертвые рыбы, вкусные рыбы. Мне отчего-то стало невероятно грустно. Не знаю, может, потому что проклятый колдун не утонул и чихал теперь тут на мою еду.
Может, потому что не утонул я.
Вдруг я услышал голос царевны Кристины.
— Маргрит, оттого ль грустна ты,
Что пустеют рощ палаты?
Что ложится, облетая,
Наземь крона золотая?
Ах, с годами заскорузнет
Сердце — в нем ничто не хрустнет,
Если все леса на свете
На клочки развеет ветер -
Лишь заплачут очи эти.
И тогда тебе, малютка,
Станет вдруг не жалко — жутко.
Скорбный разум угадает,
Что за червь его снедает;
И заплачешь ты сильнее,
Маргрит, девочку жалея.
Царевна Кристина замолчала, и еще долго никто ничего не говорил и не делал, только Серега молча вертел рыбу над костром.
Я не знал автора незатейливого стишка, но автор незатейливого стишка знал меня. Стало противно от себя и как-то неуютно. Мстислав белозубо улыбался, смотря на царевну так, словно она только что выстрелила из лука и попала в яблочко.
Я сказал:
— Ладно. Можете потрогать моего ангела.