Я аккуратно протянул руки к детенышу ангела, и тот доверчиво ко мне подплыл, рассекая нагретый воздух.
Царевна Кристина спросила:
— Правда?
— Чистая правда, но понежнее.
Я сказал детенышу ангела:
— Давай, малыш, она хорошая девчонка.
Царевна Кристина протянула руки к детенышу ангела, улыбнулась ему ласково, как настоящему человеческому ребенку и, едва лишь к нему прикоснувшись, упала в обморок. Детеныш ангела пронзительно и испуганно зазвенел, а Вадик подхватил царевну.
В уголках глаз у нее застыли слезы, похожие на льдинки.
Мстислав сказал:
— Такая-то она красивая, и такая маленькая росточком — унести бы ее в нору, там она поместится.
Я сказал:
— Вот ты сволочь, она же в обморок упала.
— Неудивительно, — сказал Серега. — Женщина впервые потрогала настоящего ангела.
Гоша принялся искать среди наших пожитков нашатырь, но царевна не была в классическом таком обмороке.
Во всяком случае, никогда не видел, чтобы люди в обмороке плакали.
***
Господи, послушай меня еще немного. Я, в принципе, в прошлый раз хорошо закончил — даже раскланяться захотелось, но история-то моя не закончена, в этом и суть. Я не хочу в огненное озеро, на вечные страдания, и так далее, и тому подобное. Есть много поводов: наркотики, вранье, неудачные шутки, съемки в порно. Но я все-таки хочу, чтобы ты меня послушал.
То есть: почему так сложилось, тебе ведь это должно быть интересно, или ты уже все знаешь?
Короче говоря, только увидел я этого Грачева, и сразу понял, что хорошие деньки кончились.
И не то чтобы, знаешь, он с порога сделал что-то плохое.
Не то чтобы он грубил — нормально себя вел, улыбался, вот, все время.
Но улыбка у него была неприятная, а еще неприятнее этой улыбки были его глаза — узкие, блестяще-серые, с легким, неприятным зеленоватым отливом. Глаза, как стоялая вода в вазе.
Ну, а, может, преувеличиваю я это все — мамка-то всегда считала Валерку красивым.
И с самого первого взгляда я понял, Валерка ей понравился — ну, случилась любовь, или страсть, или что там случается. Может, как раз поэтому интуиция ее и подвела. Всегда ведь она очень хорошо людей выбирала — больше никаких талантов у нее не было, и ни когтей, ни зубов, ничего, чем могла бы она защититься от реального мира.
Тетя Ира стала готовить чай, потом бросила чай и предложила водки, но мама сказала:
— Я не пью.
Валерка улыбнулся.
— Хороша, — сказал он тете Ире. — Ладно, кошечка, давай с тобой поговорим.
На нас он не обращал никакого внимания, и мы тупо стояли у кухонной двери. Я украдкой прикоснулся к Вадикову боку и почувствовал, как он недоволен — словно электрическую цепь собой замкнул. Мне этот Валерка тоже сразу не понравился. Не знаю, чем — но интуиция у меня пахала.
Тетя Ира вывела нас из кухни и сказала:
— Я вам сейчас бутербродов с докторской колбаской принесу. Идите в комнату мою, с телевизором.
Как будто мы какие-то зверьки, чтобы нас гонять, подумал я, вот старая жирная железнозубая сука. Пубертат, Господи, настиг меня, и я местами не по делу на всех раздражался.
Но бутерброды с колбаской, впрочем, подействовали на меня умиротворяюще. Вот мы сидели перед теликом и ели бутерброды с розовой колбасой, и пили сладкий чай из пятнистых кружек.
По «MTV» крутили шоу, где люди делали мерзкие вещи за бабло.
— А ты бы съел жука? — спросил я. — За сто бачей?
— Без бэ, — сказал Вадик. — И за сто рублей.
Подумав, он добавил:
— И бесплатно тоже.
— Тогда хуле не ешь жуков на улице?
— Так грязные они.
Аргумент показался мне резонным.
На экране здоровенный черный мужик катался по палубе корабля, по которой были рассыпаны мышеловки. Нацепить их на себя нужно было как можно больше — тогда и заработок увеличивался.
Я вдруг сказал:
— Нет, ну тебя не бесит, что он назвал ее «кошечкой»? Фу, блин.
Вадик сказал:
— Да он вообще урод по ходу.
Я сказал:
— Я хочу домой.
Я имел в виду: к Игорю и к Юле, туда, где мы были счастливы. Но эти сентиментальные сопли я озвучивать не собирался.
Вадик сказал:
— К бабке?
— Нет, блин, на вокзал.
Я вдруг подумал: мы с тобой будем однажды одни в целом мире, только я у тебя есть, Вадик. Почему я это тогда подумал? Я обнял его, а он сказал:
— Отвали, соплюшка.
Я сказал:
— Ебать ты суровый. Слушай, я тоже думаю, что мужик этот урод.
— А было же какое-то кино, где родителей разводили.
— Сводили.
— Может, папе в тюрьму написать?
— Мы о нем знаем только, что он — Антон.
— Можно письмо скопировать для всех Антонов, — сказал Вадик. — Какой-то ведь наш.
— Для всех Антонов, которым сидеть долго.
Тетя Ира наготовила нам целую тарелку вкусных бутербродов, и чай хорошо подсластила, и все было путем — но мне все равно стало тревожно, не знаю даже, почему.