Ну, допустим, Господи, ты тоже наделил меня интуицией.
В общем, тем же вечером мы с мамой сели в Валеркин старый зеленый мерин и отправились к нему домой.
Вот про Валерку у меня вообще большие вопросы: что он за человек, чем занимался в молодости? Был он лет на десять старше моей мамы, по ходу, раньше бандитствовал, а, может, и нет — откровенно он никогда не говорил. О его прошлом мы вообще знали мало, как о прошлом какого-нибудь киногероя, все схематично и имеет значение лишь с того момента, как он появляется на экране.
Жил Валерка в хорошей, но отвратительно бездушной квартире. Все в ней было аккуратным, функциональным, и никаких лишних вещей: статуэток, фотографий, не водилось.
Валерка не любил немытой посуды, уборку требовал два раза в неделю и, что все-таки было неожиданным, он много пил. Мне казалось тогда, что люди, как только начинают бухать, разводят невероятный срач. Но только не Валерка — сколько бы он ни бухал, никогда не оставлял после себя грязи. Удивительный человек, исключительный.
Он курил только на балконе, среди выстроенных ровно банок солений, которые присылали ему многочисленные родственники. Ни с кем из этих родственников Валерка особо не общался. О, человек противоречий — он много курил и бегал по утрам, а после, за завтраком, долго кашлял, сплевывая желтоватую мокроту в салфетку. Салфетку он складывал несколько раз и протягивал мамке, чтобы она ее выбросила. Курил он так много, что иногда его начинало тошнить, и я слышал, как двигается ком в его горле, как сокращаются дыхательные пути. Потом кашель его отпускал, и он выпивал стакан воды, что почему-то казалось мне еще более отвратным.
Пару раз Валерка оборонил, что раньше он был спортсменом. Тело у него было жилистое, даже болезненное, и по этому старому мясу никак нельзя было сказать, что в молодости он ездил на какие-то там соревнования.
Валерка предпринимал некоторые попытки заставить нас бегать по утрам, делать зарядку, и все такое прочее, но попытки те были слабыми, и вскоре они забывались. Цели себе такой он, во всяком случае, не ставил.
А если бы ставил — так мы бы бегали, как миленькие, потому что добиваться своего Валерка умел.
Мама почему-то была от него без ума. Он что-то такое говорил ей, чего еще никто не говорил, а однажды мама сказала, что Валерка напоминает ей нашего отца. Мне так думать не хотелось.
Валерка любил есть пшенную кашу с тушлом, и нам приходилось постоянно жрать то же самое — с тех пор не могу смотреть ни на пшенку, ни на тушенку. На бледно-желтушном Валеркином плече набит был синий скорпион, уродливый такой партак, и я почему-то его очень хорошо помню, вот до деталей — толстые позеленевшие от солнца линии, кривой, плоский рисунок, и некрасивая родинка прямо под жалом.
Вообще, Валерка был человек, полный противоречий. Что-то ему когда-то в жизни, видимо, удалось — судя по старому мерсу и неплохой квартире, но потом удаваться перестало, судя по тому, что Валерка нигде особенно не работал, все время были у него какие-то временные варианты — там другу помочь, там знакомого поддержать.
В чем, собственно, заключались его подработки мама объяснить не могла. Зато в одном Валерка преуспел целиком и полностью — в искусстве варить лягушку. Мама какое-то время была с ним очень даже счастлива, и я не знаю, почему. Ну, типа что-то в нем такое было: обаяние, улыбка, полная острых зубов, способность не наблевать в коридоре после двух литров водки.
Или, может, просто всю жизнь крутишься, крутишься, а попадаешь в то же место, откуда однажды вылез — у мамки-то отец тоже был алкаш.
Мама, впрочем, никогда с Валеркой не пила, просто сидела рядом и смотрела на него. Загадочная женская душа, блин. Нашла она какого-то больного крокодила, а ей казалось, наверное, что встреча их предначертана была судьбой.
С самого начала Валерка проводил с мамой кучу времени: типа вот мы поедем на рынок, в магазин, на дачу. У него был старенький, полузаброшенный участок, где он любил поковыряться, пытаясь что-нибудь починить, но по итогам оставались там все те же руины, и сумма его действий по облагораживанию этого покосившегося домишки почему-то никогда не изменяла ощущение общего, базового запустения.
В общем, частенько они уезжали туда вдвоем, и мы с Вадиком оставались одни. Мы, конечно, выкуривали пару сигарет из Валеркиной пачки, выпивали пару стопок водки, включали «MTV» на полную громкость, но, в итоге, нам все равно становилось одиноко.
Ну, то есть, это ведь то, о чем все пиздючество мечтаешь — остаться одному. А когда остаешься, вдруг делается жутко печально.