— Давай скажи ему, мам!
Мама тяжело вздохнула и сказала:
— Вадика надо воспитывать. Если его не воспитывать, он попадет в тюрьму.
Валерка отстал от Вадика, и Вадик отвернулся к окну. Кровь текла у него по носу, и он втягивал ее, как сопли, и один раз втянул так глубоко, что закашлялся, и окно усеяли маленькие красные капли. Меня это так испугало, я опять потянулся к нему и стал неловко вытирать ему нос.
— А ты его не жалей, — сказал Валерка. — Сволочь какая растет.
Вадик сидел неподвижно и давал мне вытирать его лицо. Из красного оно стало розовым.
Мы приехали домой, и Валерка потащил Вадика за шкирку в ванную.
— Умывайся, сволочь, — сказал он.
Тогда я впервые по-настоящему сильно разозлился на маму, это была почти ненависть. Я сказал:
— Ну ты и молодец. Мать года.
Мама принялась кусать губы. Она робко позвала:
— Валера, пошли кушать.
И в этот момент я понял, что она нас не защитит, что Валерка промыл ей мозги, мол, Вадику, ради его же блага, неплохо бы пиздануть, потому что он не больше животного понимает — ну или что-то в этом духе.
Мама считала, что Валерка прав, и я почувствовал, как мы с ней сразу отдалились. Да даже если Валерка и был прав — все равно мы чудовищно отдалились, если она могла просто так на это смотреть.
В общем, мы ушли в свою комнату, и Вадик, внезапно, сел за домашку. Когда он решал примеры, нос его вдруг снова закровоточил, и густые капли крови закапали на тетрадь. Он не обратил на это внимание, и я вытащил тетрадь из-под его рук, и вставил ему в нос вату, и сказал запрокинуть голову.
— Этот урод, — сказал я. — Промыл маме мозги. Я так и знал, ничего хорошего ждать от него не следует. Надеюсь, он сдохнет, или бросит ее, или типа того. Так ведь всегда бывает, Вадя. Мы никогда не живем с кем-то достаточно долго. Не парься, он просто урод.
Вадик сказал:
— Ага.
Тупая сосредоточенность на его лице говорила о том, что он злится. Но еще он, по ходу, испугался. Я думал, мы, вроде как, будем злиться вместе, но Вадик сказал:
— Тетрадь мою дай.
— Да она грязная.
— Ну и что? Надо делать домашку.
— Да ты ж ничего не знаешь.
— Ну, я пишу, как думаю.
— Давай помогу.
— Ты ж тоже ничего не знаешь.
— Ну, побольше тебя.
Мне было жутко обидно, знаешь, Господи, по ходу обиднее, чем даже самому Вадику. Мне казалось, что мама променяла нас на Валерку, и что Валерка лезет не в свое дело, и что Вадик теперь изменится навсегда, короче, вся жизнь перевернется.
Но самая странная штука: утром мы проснулись, и все было по-прежнему, завтраки, школа, родительские отъезды, тайные сигаретки, школьные друзья.
Где-то через месяц пизды получил уже я. Потому что со мной, Господи, тоже было не все гладко. Мне не свойственно нападать на людей без причины, зато я ворую фигню, которая мне не нужна. Чем более одиноко я себя чувствовал, чем более тревожно, тем чаще совершал я рейды в супермаркеты и магазинчики. Я тащил все, что плохо лежало, любые мелочи, которые мог беспрепятственно помещать в рукав. Карманных денег нам Валерка почти не давал, так что я занимался добычей всяких ништяков: энергосов и шоколадок. Но постепенно самым важным стала возможность, а не необходимость. Однажды, когда мы с пацанами гуляли на Китай-городе, я зачем-то не поехал домой, набуханный «отверткой», а завалился в эзотерический магазинчик и принялся набивать рукава и карманы благовониями и четками.
Потом, пьяный, ехал и перебирал всякие нахуй не нужные мне штуки. Ехал я поздно и вывалил на пустующее сиденье рядом свечки, палочки, какие-то гадальные карты. Меня мучительно затошнило, и, стоило мне выйти из вагона, как я сблевал. Какой-то дед меня обругал, но довел до остановки. В автобусе я сидел со своими ненужными штуками, и меня тошнило от их запаха.
За шкафом я обустроил себе тайник, куда все это складывал, многие шутки, которые не съешь, не используешь, зато всегда можно кому-нибудь подарить — я всем в классе дарил подарки на дни рожденья, поэтому меня любили.
Вот этот-то тайник Валерка и нашел в какой-то момент. Валерка вывалил все вещи передо мной на стол и стал тыкать меня в них носом, как котенка. Он сразу понял, что к чему, и как бы я ни оправдывался, все равно я получил пизды. Валерка не бил меня до крови, как Вадика, он свалил меня на пол и пинал ногами. Не помню, что он говорил, но помню, как покачивалась перед глазами лампочка, и что я свою вину никак не хотел признать, и от этого Валерка бил меня еще больнее.
Я думал: уж этого не стерплю.
А мама спрашивала:
— Ну зачем же ты воруешь?
В принципе — был резон в ее вопросе, и вправду — а зачем я воровал? Мне не нужны были все эти вещи. Но не мог ведь я сказать: из-за тебя, из-за нашей пустой, бестолковой жизни, потому что ты все проебала, мне двенадцать лет, и мне уже чудовищно одиноко.