Короче говоря, я долго не разговаривал с Валеркой, а потом он как-то подловил меня, когда я проходил мимо ванной. Валерка там брился, и морда у него была вся в белой пене. Он схватил меня своей тощей рукой за запястье, сильно сжал его и сказал:
— Мать так старалась вас вырастить приличными людьми. Она дура, Саша, дура у тебя мать, а то бы била вас раньше, когда это все только из вас полезло. Но ничего. От осинки не родятся апельсинки, понимаешь? Понимаешь, о чем я тебе говорю? Отец твой в тюряге, и ты там окажешься, и брат твой — если за голову не возьметесь. Берись за голову, Саша. Кроме меня, тебя никто не научит. Никто кроме меня, не объяснит тебе, что ты должен делать, и чего ты делать не должен.
Он смотрел на меня своими стремными, водянистыми глазами, и уголки его губ все ползли вверх, пока не открылись все зубы.
Я вдруг остро понял: он меня ненавидит, ну и Вадика, естественно, тоже — за то, что у мамы до него кто-то был. За то, что она родила нас хер пойми от кого, и за то, что шаталась по мужикам, чтобы нам было где жить, и за все, что мы вместе с пережили.
У меня была заготовлена большая речь: на тему неприемлемости насилия, и на тему того, что он нам не отец, и что мама этого на самом деле не одобряет, но я смотрел Валерке в глаза и думал: он меня ненавидит, а еще у него бритва в руках.
Так-то он нормальным голосом говорил.
И даже нормальные вещи.
Ненормальной была только сила, с которой он сжимал мое запястье. Мне стало больно, но я старался этого не показать.
— Ладно, ладно, — сказал я. — Без проблем, Валера, я не буду доставлять проблем — вот увидишь. Что есть, что нет — дай мне пару месяцев, ты и имя мое позабудешь.
Валера резко отпустил меня, и я отскочил назад, растирая запястье.
— Молодец, пацан. Из тебя толк, быть может, еще выйдет. Брат твой поганый — падла.
Валерка принялся бриться, и тут вдруг скосил на меня светлые, подтухшие глаза.
— Но ты же мне не врешь? — спросил он.
Я покачал головой.
— Честность это лучшая политика, по ходу дела, да? Ты меня напугал до усрачки.
— Это хорошо, — сказал Валерка. — Иди. И ужин сегодня приготовь, не все матери на вас горбатиться. А брат твой, падла, пусть убирается.
Что и было нами сделано: готовка, уборка, и все, о чем мы прежде особо не думали. Я решил, что с Валеркой лучше не шутить.
Я не то чтобы прекратил воровать — я продолжал это делать, но теперь все вещи, которые я не мог употребить сразу же, я выбрасывал прямо в мусорку.
Дома я вел себя очень хорошо и учиться стал лучше. Но потом оказалось, что этого недостаточно — Валерка все равно находил, до чего доебаться. Он больше никогда не бил меня ногами в живот, но вот болезненные тычки, единичные удары мне теперь доставались регулярно.
С Вадиком дела обстояли не лучше, но Вадик все принимал с молчаливой покорностью и говорить стал редко — даже со мной.
Помню как-то посреди ночи я проснулся оттого, что перевернулся на живот, а там был у меня большой, болезненный синяк. И я очнулся с мыслью о том, что что бы я ни делал, как бы я себя ни вел — Валерка все равно будет меня бить.
А помирать он все не спешил. Я разбудил Вадика.
— Эй! — сказал я. — Эй! Наш отчим — мудак!
— Ну да, — сказал Вадик. — Дай поспать.
Но я все-таки его растолкал. Вадик смотрел на меня своими большими, голубыми глазами и ждал, что я скажу.
— Разве ты сам не понимаешь, к чему все идет? — спросил я.
— К чему?
— Он будет пиздить нас вообще за все.
— А, — сказал Вадик. — Ну и правильно. Спокойной ночи.
И он перевернулся на другой бок.
Вообще Вадик никакого протеста не выказывал, молча терпел все побои и говорил:
— Ладно.
Или:
— Я сделаю.
Или:
— Я по-другому сделаю.
Зато как-то раз я поймал его на кухне ночью, он искал молоток для мяса.
— Ты что делаешь? — прошептал я.
— Пойду ему голову разобью, пока он пьяный.
— Ты что, больной?
Вадик взвесил в руке молоток.
— Да. Все так говорят.
— Нет, подожди!
Я вцепился в его руку.
— Нас же посадят, дебил! Или мамку посадят, если она решит взять вину на себя.
В чем я, впрочем, уже сомневался.
Вадик стоял неподвижно, в лунном свете он казался моим отражением, с которым все совсем не так — бледнее, со странным, пустым выражением на лице, рваными движениями, ничуть не похожими на мои. Мне вдруг показалось (и это было необычно, ведь мы с Вадиком всегда были вместе), что я говорю с самим собой.
Вадик сказал:
— Ладно, ты не хочешь.
Он опустил голову.
— Тогда потерпим еще. Я его в следующий раз убью.