И Вадик, положив молоток для мяса, прошлепал в свою комнату, а я остался на кухне, под лавиной звездного света, и, выставив руки, увидел, что меня трясет.
Короче, от Валерки доставалось и мне, и Вадику, а вот маме — меньше всех. Они с мамой только ругались иногда — Валерка сильно ее ревновал, встречал с работы, провожал на работу, злился, если она опаздывала. Со временем он перестал отпускать ее в магазин — в магазин стали ходить мы. Потом Валерка стал засекать время, за которое мамка выходит выносить мусор.
А мама у нас очень медлительная, ну.
В общем, ругались они сочно, потом шли трахаться, и мне было противно.
Но я солгу, если скажу, что хороших моментов совсем не было. Они были, редкие, конечно, и какие-то рассеянные, как свет в пасмурный день. Я сейчас из них мало что помню, последний год с мамой почти стерся, и мне его очень жалко.
Но, вот, к примеру, помню я, как ездили мы летом на реку. То есть, так-то на дачу — в этот Валеркин убогий синий домик, который он с тупорылым упорством ремонтировал.
Но рядом была там река, такая хорошая, широкая, но гладкая, не слишком быстрая. Она поросла густыми зарослями, и летом являлась объектом постоянного паломничества дачников. Вот и мы, когда кончилась школа, приехали к маме и Валерке, долго тряслись в электричке, долго шли по деревенской дороге и страшно устали. Мама накормила нас бутербродами с домашним творогом от какой-то бабульки, и мы пошли на речку.
Валерка отчего-то был в замечательном настроении, свистел какую-то песенку.
Ярко светило солнце, и жара стояла невероятная для конца мая. Мама шла в шортах и цветастом верхе купальника, на ней была шляпа, тень от которой падала ей на лицо, будто вуаль.
Мы расстелили на сочной траве старый, весь в прожженных дырках от сигарет, плед, и мама поставила корзинку, которая, кажется, принадлежала еще Валеркиной бабушке. В корзинке были всякие бутерброды, замотанные в полиэтилен, и лимонады из деревенского магазина в стеклянных бутылках.
Ну и одинокая бутылка водки — для Валерки, куда ж без этого.
Мы с Вадиком много плавали, а мама с Валеркой больше сидели на берегу и болтали. Потом мы приходили есть бутерброды, и дальше шли топить друг друга и искать всякие стремные коряги.
Было круто, и мы так устали, и еда закончилась, и мы лежали уже не на пледе, а просто на траве, хотя мама и говорила, что там нас поджидают страшные клещи.
Зачем-то я тогда, уже не помню, зачем, взял свою шутовскую шапку, украденную мной из предыдущей жизни. Помню я надел ее и начал что-то рассказывать, травил какие-то школьные байки, встав на трухлявый пенек. Мне, кажется, даже было больно — в ноги впивались занозы, но я был слишком увлечен какими-то дурацкими анекдотами.
— Артист! Артист! — говорил Валерка и даже хлопал мне, и его похвала мне была ужасно приятна — потому что в остальном он меня ненавидел. В общем, заливал я какую-то фигню, но активно и весело, и шапка моя всех веселила. Даже Вадик, по ходу, наслаждался жизнью, греясь на солнышке.
— Может, он станет актером? — спросила мама.
— Ага, а Вадик — пожарником, — сказал Валерка.
— Хорошо бы, — сказала мама. Ей ирония по нашему поводу была непонятна. И, в общем, как-то так получилось, что я весь школьный год маме (и Валерке заодно) пересказал, взлеты и падения, и хитросплетения школьных компаний, и стало уже вечереть, но уходить никому не хотелось. Я страшно изголодался по общению с мамой, а Валерка не был враждебным, а Вадик, как какой-нибудь крокодил, согревался, и, когда солнце исчезло, он пробурчал:
— Где?
И вот я спросил у мамы:
— А можно мы не пойдем домой?
Мама посмотрела на Валерку.
— Можно, — сказал он. — Давайте, развлекайтесь.
Народ начал расходиться, а мы все сидели, играли в карты, передавая друг другу фонарик, и Валерка рассказывал, как его друган обжуливал иностранцев в гостинице «Украина».
— Много друзей моих, — сказал Валерка. — Сидят, или сторчались, или сдохли уже. А помню, были молодыми, пили, пели — жизнь кипела.
Я сказал:
— Ну, петь и сейчас можно. Давай-ка споем, Валерка. Что споем?
— «Группу крови» знаешь?
— А то.
И мы стали с ним петь на пустом пляже перед темной рекой, одна за другую цеплялись песни, иногда к нам присоединялись мама и даже Вадик. Поднялись над нами низкие, белые звезды, и я, устав от пения, попросил искупаться в ночной воде.
— Опасно, — сказала мама.
— Да ладно, — сказал Валерка. — Я с ними пойду.
И он правда с нами пошел, пьяный, и я все-таки надеялся, что он утонет, хотя в тот момент мы с Валеркой хорошо проводили время. Я даже пару раз нырнул специально, чтобы он за мной полез — но это все была пиздюческая игра, Господи, я вовсе не верил, что Валерка в самом деле утонет.