— Да нет, — сказал я. — Будем заявление писать о пропаже.
— А если мама вернется, ее не посадят?
— Нет, дебич, она же не нарушила закон.
Сонечка подъехала быстро, на ней была кожаная куртка с заклепками, а еще Сонечку привез ее бородатый парень. Они были серьезные и молчаливые, и я не понимал, почему. Я всю дорогу пытался как-то сгладить напряжение, говорил:
— Да она постоянно тупит, это нормально, может просто взять и заблудиться. Она хорошая, но бестолковая — жуть. И вообще, спасибо, что приехали, это круто. Классные вы люди.
Они что-то отвечали, и были милыми, и все такое, но от их напряжения мы с Вадиком тоже волновались.
— Знаете, когда мы мелкие были, она нас в магазе забыла. Ну, как забыла — она пошла мелочь искать на булочку. Такая она смешная, да?
— Да, — сказала Сонечка. — Вера классная, необычная такая баба.
Сонечкин парень предложил нам покурить, но Сонечка прошептала ему:
— Ты чего, они ж мелкие.
— Ну и что? Все равно ж курят.
Так я и не знаю, Господи, как Сонечкиного парня зовут — никогда не спросил. Но был он большой, бородатый и добрый. Ну и за сигаретку ему спасибо — напомни ему это — в хорошем или плохом смысле, не знаю уж, как ты оцениваешь детское курение в сложных ситуациях.
В общем, мы ехали в воняющих бензином черных жигулях и курили в раскрытые окна, задувал теплый ветер, и мне было страшно, но вместе с тем хорошо — чисто физически. Вадик молчал, я ни слова от него не мог добиться.
Разговор с ментами я, на самом деле, помню плохо — в машине меня укачало, от сигареты резко стало лучше, а потом еще хуже, и в груди уже разрастался жуткий ком.
Я почему-то надеялся, очень надеялся встретить Игоря — ждал, что раз он мент, он самозародится в любой ближайшей ментовке и спасет мою маму — он же ее любил.
Но, конечно, Игорь там не работал, а работали какие-то лысые мужики, которые все записывали. Перед нами какая-то тетка пыталась подать заявление на своего сына, пропавшего в Израиле, и все время плакала.
Нас долго опрашивали, и Сонечка максимально подробно описывала мамины приметы. Я никогда и не задумывался, что у нее родинка под носом, и нижняя челюсть чуть выступает, и две сережки в правом ухе. Я только знал, что она красивая, что у нее большие, синие, упоротые глаза, и волосы куда светлее, чем у нас с Вадиком, и что мы похожи.
Я пытался вспомнить, какие у нее есть шрамы или что-то типа того, и никак не мог. В конце концов, я ляпнул:
— Она часто приоткрывает рот. Вот так.
Я показал, и два лысых мента посмотрели на меня, как на дебила.
— Понятно, — сказал один из них.
Короче, полночи мы провели там, когда Сонечка привезла нас домой, уже расцвело.
— Может, я зря запаниковала, и ваша мама уже дома, — сказала она. Сонечка зевала снова и снова, обнажая желтоватые задние зубы.
Я устал, и у меня не было сил переживать ни о чем. Я сказал:
— Да небось.
Сонечка проводила нас. Мамы все еще не было дома и Валерки тоже.
Я сказал:
— Может, он ее нашел, и они гуляют.
— Да, — сказала Сонечка. — В любом случае, звоните, ладно?
Она показала мне талон из ментуры с какими-то номерами и велела их переписать.
— Отчиму покажешь.
— Ага, — сказал я. — Покажу.
Я пошел чистить зубы, а Вадик грохнулся спать так. И вот, помню, Господи, что я почистил зубы и вышел на кухню — глотнуть воды после жгучей мятной пасты, а там был рассвет, розово-персиковый, нежный, и я подумал: мама где-то там, стоит и смотрит на него, как невероятно красиво.
Я сел на табуретку и принялся, покачиваясь, смотреть, как восходит солнце. Мне казалось, мама вот-вот вернется и нужно ее подождать. Но, постепенно, усталость навалилась на меня снова, и я побрел спать. Перед сном я задернул шторы в комнате, чтобы стало темно. Вадик лежал на своей кровати, раскинувшись морской звездой — руки в стороны, ноги врозь — и с присвистом сопел.
У Вадика была старая кровать, а я спал на диване. Диван был отвернут от солнца, и, когда я лег, стало еще темнее.
Сквозь сон я все время слышал, как заходит мама, ее голос, шаги, медлительный поворот ключа в замке. Но я просыпался, и снова было пусто.
Однажды, тоже сквозь сон, я понял, что Вадик приткнулся рядом на тесном диване, и что вся подушка в его слезах и соплях.
Вадик говорил мне:
— Только никогда не оставляй меня.
Он-то все понял гораздо раньше меня. Я в полусне, по-моему, его на хуй послал. Он так и плакал, а я спал и спал, и во сне мама приходила и уходила, и спрашивала меня о чем-то, но я не знал ответа на ее вопрос.
Когда мы проснулись, Валерка уже был дома. Он должен был сегодня поехать на одну из своих мутных подработок, а вместо этого сидел, бухал на кухне, рука его с сигаретой дрожала.