Я спросил:
— Где мама?
— Да не знаю я! — рявкнул он.
— Мы к ментам ездили.
— С кем?
— С подружкой ее.
Валерка повернулся ко мне, глаза у него были воспаленные.
— Ну и хорошо, — сказал он. — Ну и молодцы.
В общем, Валерка весь день пробухал, а мы с Вадиком ушли ее искать, шатались по району, спрашивали продавцов, но ни в чем не было никакого смысла. Пацаны звали нас играть в мяч, но я говорил, что у нас тут дела всякие, и мы продолжали шароебиться.
Так прошел день, второй, третий, а Валерка все не переставал бухать.
Я все время вспоминал, как Вадик пришел ко мне плакать, и злился на него за это — что плакать, ее ведь не нашли, может, никогда и не найдут, значит, она не умерла.
Может, она просто уехала.
Может, ей надоела эта тупая жизнь.
Может, она уехала в Сочи.
Я даже Игорю пытался позвонить, но никто не взял трубку. Дни проходили, как в тумане, и Вадик все время говорил, что она умерла. Мы из-за этого даже подрались, и я неожиданно для себя ему напиздюлял.
Мы лежали на кухне под столом и смотрели на темные доски.
— Почему ты сильнее меня? — спросил я. — Мы же одинаковые.
— А почему ты умнее меня? — спросил Вадик.
— Ну да.
— Она умерла.
— Я тебя убью сейчас.
— Ты меня не убьешь, — сказал Вадик. — А она умерла.
Но я, конечно, не верил, что это может быть так — история не про меня. Ну, то есть, всякое бывает — но не со мной.
Нашли ее через неделю — в реке, обмотанную в полиэтиленовую пленку.
На самом деле, мы с Вадиком ее никогда не видели такой, на опознание ездил Валерка, а мы дома сидели. Я до самого конца не верил, что это будет она. Потом приехал пьяный Валерка, зачем-то принес нам чебуреков, стал плакать и рассказывать про полиэтилен, про реку, про синий цвет.
Мы сидели за столом, и Вадик методично поедал чебуреки: свой, мой, Валеркин, а Валерка говорил и говорил.
Меня затошнило.
Я сказал:
— Сейчас приду.
В туалете я встал на колени и засунул себе два пальца в рот. Я решил: лучше сблюю сейчас, чем само получится. Но вместо того, чтобы проблеваться, я заплакал.
Когда я вышел, Вадик вытирал о себя жирные после чебуреков пальцы, а Валерка наливал ему водки.
— Бедная Вера, — говорил Валерка. — Бедная маленькая Вера. Когда я молодой был, кино такое было. «Маленькая Вера». С актрисой такой. Наталья Негода, знаешь ее? Она еще в Америку уехала. Там, в том кино, впервые на большом экране сиськи показали.
Я спросил:
— Ты охуел про такие вещи сейчас говорить?
Валерка сказал мне закрыть рот и слушать.
— Твоя мать, — сказал он. — Была святым человеком. Это вы ее довели.
— Ага, поэтому она в полиэтилен завернулась и с моста прыгнула? — спросил я.
Вдруг до меня начало доходить. Я сказал:
— Вадик, иди спать.
— А почему?
— Потому что спать пора, не выебывайся.
Вадик вздохнул и послушно пошел в комнату.
— Что это с ним? — хмыкнул Валерка. — Хороший такой, покладистый.
— Он затаил. — сказал я. — Смотри, чтоб не зарезал тебя.
Валерка вздрогнул, потом похлопал по табуретке рядом с ним.
— Пиздец, — сказал он.
— Да, — сказал я. — И что теперь?
— Расследование, наверное. Надо ж найти маньяка.
— Маньяка?
— Ну кто еще?
Слезы у меня как-то резко кончились, и глаза наоборот стали сухими настолько, что моргать было больно. Я сказал:
— Слушай, а как так вышло-то вообще? Она пришла с работы, а дальше что?
— Что дальше? — спросил он. — Не знаю. Она не приходила с работы. Домой она не дошла. Затащил ее, небось, в машину. Или она сама, шлюха, села.
Я посмотрел на липкий, немытый нож на столе — Вадик не помыл, и обычно Валерка на такие вещи очень злился. На ноже поблескивало маленькое золотое солнце — отражение лампочки.
Я почему-то очень хорошо представлял себе, как я его зарежу.
— Верочка, — сказал Валерка. — Она такая добрая, такая хорошая, такая безответная.
— Еще бы, — сказал я. — Она святая. Ну, то есть, не очень она умная, но зато правда хорошая. И всю жизнь на все была согласна, только бы ее любили.
Тут Валерка зарыдал.
— Да! — сказал он. — Ведь да! Она святая. Все ее использовали, всю жизнь ее все имели, и ничего не давали взамен.
Ну, я бы так не сказал. Люди вокруг всегда помогали маме, они дали ей очень много, и она была им благодарна. Но мне-то не спорить с ним надо было.
Валерка налил себе еще водки.
— Будешь?
— Не, — сказал я. — Не могу. Тошнит.
— Еще бы, еще бы. Бедная Вера. Бедное, нежное существо, всю жизнь в коленно-локтевой.
Я не понимал, что он несет, но с каждой секундой, мне становилось все яснее, что я прав. И это, Господи, не позволяло мне раскиснуть. Наоборот, у меня появилось столько энергии и какой-то глупой надежды.