С благодарностью — ну, понятно почему, потому что она не знает, что я обманщик.
И с отвращением — тут тоже вообще все ясно, ведь у меня такое же лицо, как у моего брата, который стрелял не по стенам, а по людям, которых она любила.
Я сказал:
— У нас, конечно, ни хера не дворец, но есть еда, тепло и спокойно.
Царевна Кристина казалась мне дичайше трогательной, а ее брат все продолжал скрежетать зубами. В принципе, к моей грядущей беседе с Господом это необходимо запомнить, я не был против того, чтобы он воспользовался Сердцем. Ну, заглянул, например, внутрь меня и все узнал, или заставил меня отпустить их.
В принципе он мог заставить нас Вадиком вскинуть винтовки и продырявить друг другу колпаки — я тоже не был особенно против — мне почему-то представлялось, что это будет хорошо и не страшно, как в историях про колесницу, на которой можно прокатиться до самого неба, безо всякой смерти и прочей малоприятной херни.
Но я себя знал — пройдет полчаса, и я уже хуй положу на то, что царевну с царевичем так невыносимо жалко. Всех жалко, и что теперь? Жизнь есть жизнь — жесточайшая штука, которая есть во Вселенной, в остальном спокойной и неебически темной.
У пятиэтажки, оплетенной ветвями огромных деревьев, стая бездомных собак рвала на куски двухголового олененка. Когда мы проходили мимо, собаки сначала всполошились, потом поглядели на нас, замерев в каких-то странных позах, выдающих большое мышечное напряжение. Олененок дергался на земле, и меня почему-то задело, что царевна Кристина прошла мимо. Мне казалось, что миленькие диснеевские принцессы должны жалеть оленят, даже двухголовых, а если они их не жалеют, то миру пришел конец.
— Суки вы, — сказал я. Собаки смотрели на меня пустыми, темными, полными ночного неба глазами.
— И идите на хуй, — добавил я.
Вадик спросил, надо ли по ним стрелять.
— Ебанулся? — сказал я. — Бродячие собаки — часть экосистемы. Кто будет жрать наши трупы, когда мы с тобой откинемся?
— Серега, — сказал Вадик. Я кивнул.
— Да, наверное Серега.
— Кто такой Серега? — спросила царевна.
— Дружок наш, — сказал я. — Но, в целом, он мирный парень.
Опять глянул я на псин сутулых — и такие они были жалкие, как мы в детстве, блохастые, хуевые, все словно от рождения очень несчастливые. Царевна Кристина сказала:
— Они такие некрасивые.
— Да, — сказал я. — Блоховозики. Но ты не парься, они не тронут. Или только если ты одна. Как и Серега.
Вадик засмеялся, а царевна Кристина сказала:
— Я не боюсь.
То ли она храбрилась, то ли правда не испугалась. Двухголовый олененок дергаться перестал — для бедного маленького урода все закончилось, а мы прошли мимо стаи грязевого цвета псин с окровавленными мордами и пошли вверх по щербатой лестнице.
— Давно вы здесь живете?
— То здесь, то там, — сказал я. — Где придется — смотри, никого же нет — простор открыт. Где хочешь, там и живи, вольному — воля.
— Вольному — воля, — повторил царевич Марк.
Я сказал:
— Но еще один мой друган, Гоша, он говорит, что мы все потом отстроим, будет не город-лес, а город-сад, и все станет замечательно-презамечательно, будут расти цветы и абрикосовые деревья.
— Слишком холодно для абрикосовых деревьев, — сказала царевна.
— Будет тепло, — сказал я. — Везде будет тепло, не будет голода, войны, болезней, и самой смерти. Везде будут ларьки с мороженым, как раньше, только мороженое будет бесплатным.
— Это то, за что вы сражаетесь?
Я задумался.
— Нет, — сказал я. — Мы сражаемся за деньги.
— Чтобы убивать, — сказал Вадик.
— Вам не платят деньги, — сказала царевна Кристина. — Кто платит вам деньги?
— Я уже и не помню, — сказал я. — Кто-то когда-то платил.
— Но убивать все еще можно, — сказал Вадик.
— Это честно, — сказал царевич Марк. — Хотя бы это честно.
Я сказал:
— Когда везде будут абрикосовые деревья и ларьки с мороженым, вроде как и несправедливость куда-то исчезнет.
— Да?
— Слышал такое. Не знаю, куда она исчезнет. Наркоту, что ли, будут бесплатно раздавать?
Царевна Кристина хмыкнула, а я открыл дверь и впустил ее внутрь. Здесь когда-то, очень давно, до голода, войны, болезней и смерти, жили люди. Я любил именно эту квартиру, она, такая большая, напоминала мне о том, чего у меня никогда не было. В этой квартире даже детская имелась — с милыми обоями, на которых постепенно выцветали нарисованные мишки.
На кухне в клетке жила у нас жар-птица, которую мы, при перемене мест, таскали с собой, перья ее давали свет, а она сама — тепло. Классная штука, если ты сможешь ее поймать. Мы ее не ловили — Вадик стрелял по каким-то разбойникам, и осталась одна жар-птица в клетке, ну, мы ее и забрали.