Я сказал:
— Знакомое чувство.
Вадик сказал:
— Так как мир столь коварен, я ношу траур.
— Неожиданная отсылка к Брейгелю, Вадим, — сказал Гоша.
— Да, — сказал Вадик. — Я сам от себя такого не ожидал.
Царевна билась в моих руках, словно птичка, и это приносило мне большое удовольствие, как детская игра, и одновременно, как нечто очень эротическое. Я не удержался и коснулся губами ее уха.
— Не троньте! — крикнула она. — Вы же заразный!
— Не волнуйтесь, я вылечил почти все, чем когда-то заразился!
— Мерзость! Мерзость! Мерзость!
Она сильнее забилась в моих руках, и Гоша сказал:
— Усади ее перед огнем.
— Да, — сказал Вадик. — Человек ведь бесконечно может смотреть на огонь или воду. Можно перед рекой, но там она замерзнет.
Вдруг царевна забилась, словно в разгаре эпилептического припадка.
— Может, сейчас Центр с ней свяжется, — сказал Вадик.
— Ну да, и извинится, — сказал я. — Что-то очень сомневаюсь.
— Ну почему же, — сказал Гоша. — Наступит день, и все принесут свои извинения.
— Приятно знать, надеюсь, что передо мной тоже кто-нибудь когда-нибудь извинится за причиненные неудобства, — сказал я, а царевна вдруг захватала ртом воздух, и я стащил с нее свою шинель, уложил царевну у костра и поднес к ней поближе клетку с жар-птицей.
Царевна постепенно приходила в себя. Гоша налил ей чай, дал половинку какой-то таблетки, а я протянул царевне рыбу на палочке.
Она смотрела на нас бестолково.
— Да вы уже и не люди вовсе.
Она повернулась к Мстиславу и сказала:
— А ты и не существо даже. Вернее, не одно единственное существо.
Мы расселись у костра и смотрели, как царевна Кристина, медленно, будто мороженое, уплетает рыбу на палочке. Горячее, чем можно себе представить, кстати.
Она белыми своими зубками отрывала мясо от костей и ела. Глаза ее смотрели в глубину костра, туда, где не могло остаться уже ничего живого.
— Так что вы видите? — спросил Гоша как бы между делом.
Мстислав сказал:
— Тут-то все понятно. Истинную суть вещей она видит. Потому что много страдала, и ангел ее избрал.
Я посмотрел на детеныша ангела.
— А меня ты что, не избрал? Или я мало страдал по-твоему? Почему не я?
Детеныш ангела зазвенел и сожмурил разнообразные глазенки.
— Потому что видеть истину — значит бесконечно страдать, — сказала царевна Кристина и тонкими пальцами вытащила изо рта полупрозрачную рыбью кость. Она выбросила ее в огонь.
— Во всяком случае, в такой компании, — сказал я.
— Да, — ответила царевна Кристина, глядя на огонь. — Вы похожи на бездомную собаку, я вам уже говорила это. Знаете ли вы, как выглядит ваша душа?
— Не знаю, никогда к себе не присматривался, но, вероятно, в струпьях и вся чешется.
— У нее шакалья голова с вываленными языком, и шутовской колпак, и гноящиеся янтарные глаза.
— А струпья-то? Струпья есть? — спросил я. Не то чтобы меня сильно удивляло, как оно все на самом деле есть — в глазах девушки с золотыми зрачками.
— Не знаю, — сказала она. — Потому что душа ваша затянута в клоунский костюм, но, во всяком случае, выглядит она тощей и нездоровой.
— И это я еще ничего. Не в худшие годы.
Царевна Кристина бросила палку из-под рыбы в огонь и повернулась к Вадику.
— А у вашей души голова свиньи, изо рта у которой идет кровь. Из пятачка у вашей головы текут сопли, а в руках у вашей души — нож.
— Хорошо, — сказал Вадик. — Что у меня не копыта. Неудобно было бы убивать копытами.
— Зато у тебя большие-большие клыки, — сказал я. — Как еще два ножа.
— Это правда, — ответила царевна Кристина. — И вы тоже чудовищно, неприятно грязны. Но, во всяком случае, вы не выглядите больным, просто уродливым.
— Она меня терпеть не может, — сказал Вадик.
— Но ты ж понимаешь, почему, — сказал я. — Из-за тебя она и меня терпеть не может.
— Нет, — сказал Вадик. — Тебя она не может терпеть, потому что ты врун, и у тебя голова собачья.
— Шакалья, — сказал я.
— А вы, Георгий, у вас голова из камня. Медвежья каменная голова с красным языком.
Гоша сказал:
— Звучит даже не слишком отвратительно.
— У вашей головы, Георгий, уродливые механические глаза. Только язык красный, как мак, и сделан из мяса.
— А я? А я? — спросил Серега.
— А у вас вся голова наполнена какой-то мерзкой слизью, она течет из носа, глаз и ушей. Как будто слизь из подтухающего мяса. Ваша голова очень сильно распухла, потому что та мерзость, о которой вы все время думаете, в ней не помещается.
— Ладно, — сказал я. — Психолог вы хороший, царевна. Ну а он?
— А у него и вовсе множество голов, — сказала царевна Кристина. — Головы, головы, и черепа, увитые плющом и обсаженные мхом. Отовсюду торчат головы лесных зверей, и все скалятся, и пена с их губ течет.