Вадик сказал:
— Я его убью.
Гоша сказал:
— Нет, ты его не тронешь. В нем хранится Сердце, кроме того, палач это я, а ты — просто убийца.
— Ну хорошо, — сказал Вадик. — Ты его убей.
— Он все равно умрет, — сказал я. — В Воскресенске, как ни иронично. Пошли с деревьями разговаривать.
— Ну пошли, — сказал Вадик.
За нами полетел детеныш ангела, он взволнованно звенел. Я сказал:
— Чего ты все переживаешь? Зачем царевне зрение испортил?
— А ты его понимаешь, чего он звенит? — спросил Вадик.
— Совершенно не понимаю, — сказал я. — Знаешь, чего я еще не понимаю, Вадя? Как дерево-то правильное найти?
— Я вот вообще ничего не понимаю, — ответил мне Вадик. Мы бродили среди темных, непомерно высоких деревьев, и я не понимал, чем одно отличается от другого. Все они были сосны, все стремились в высоту и кололи собой небо. Все были черны, потому что стояла ночь, а наутро все станут серы, потому что поднимется солнце.
— Деревья как деревья, — сказал я. — Ничего особенного в них нет.
Может, думал я, по звездам нужно вычислять, тем более, что звезды большие, низкие, белые снежинки на небесном черноземе.
— Попробуй их потрогать, — сказал Вадик. — Типа как хиппи.
На ощупь деревья тоже ничем друг от друга не отличались — все та же шершавая кора, все та же жизнь, затаенная внутри. Дерево это ведь не предмет, но и не существо — а то, непонятно что.
— Чувствуешь что-нибудь? — спрашивал Вадик.
— Да нет, — отвечал я. — Просто деревья, вот, снег под ногами хрустит, звезды наверху — красиво.
— Красиво, — соглашался Вадик. В точности я никогда не знал, как Вадик видит мир. Мне всегда казалось, что по-другому, чем я — что мир для него вечно в каком-то мареве, плывет сквозь бесконечное пространство, и вещи то и дело меняются местами, как живые с мертвыми.
Может, шел он не через лес, полный черных длинных деревьев, и не по белому, густому снегу, а по нашей родной улице, и плыли по бокам от него яркие, длинные фонари. Глубокая задумчивость на его глупом лице никогда не позволяла мне понять, где он на самом деле есть.
Я шел, задумавшись о Вадике, и о том, в чем его суть. И вдруг остановился перед прекраснейшим деревом на всей земле.
С виду было это дерево простой осиной, непримечательной среди других осин. Такая же она была голая и печальная, как все.
Но я поглядел на него и сразу понял — на этом дереве я и должен повеситься.
Я сказал Вадику:
— Какое замечательное дерево.
— Обычное.
— У тебя все обычное. А это дерево — очень славное.
Я протянул руку и прикоснулся к своему дереву, и между нами установилась подлинно теплая связь. Я сказал:
— Мы с тобой обязательно должны были встретиться в этой жизни — при тех или иных обстоятельствах.
Вадик покрутил пальцем у виска.
От дерева шло лишь мне заметное тепло, нежность, и я вспомнил мамины руки. Мне почему-то захотелось плакать.
Я хотел взять нож и пометить свое дерево насечкой, но мне стало его чудовищно жаль, хотя нам и предстояло его срубить в самом ближайшем будущем, но зачем же мучить? Мы пошли за Гошей, и я еще сомневался, найду ли дерево снова, но нашел — безошибочно.
Гоша сказал:
— Это с ним тебе необходимо договориться?
— Да, — сказал я. — Уверен, мы договоримся.
— С виду — совершенно обычное дерево.
— Вот и я так сказал, — кивнул Вадик.
— И как же ты его выбрал? — спросил Гоша. — Как ты выбрал именно это дерево?
— А на дереве хорошем и повеситься не жаль, — сказал я.
— Неожиданная отсылка к Аристофану, Саша, — сказал Гоша.
***
Вот, Господи, я все время думал, что времени у меня будет мало, но теперь мне кажется, что его много. Слышал, что времени больше нет, значит и ограничен я, в сущности, ничем, и буду лить тебе в уши столько, сколько ты позволишь.
Мне, во всяком случае, хотелось бы, чтобы ты меня понял.
Может, не простил бы, но понял.
Что там лежало передо мной дальше? Ну, честно говоря, ничего хорошего. Мы с Вадиком отправились на вокзал. Был тут и плюс (не слишком очевидный, Господи). Этап со скорбью мы, по сути, пропустили. Мы ведь никогда не видели маму такой, какой сделал ее Валерка.
И вот мне все казалось, как будто она просто уехала, и мы ждем ее на Плешке, и она непременно приедет к нам, она вернется — и просто нужно подгадать, дождаться ее поезда, узнать ее в толпе, и можно будет снова обнять ее и уткнуться носом, и почувствовать прикосновения ее мягких, безвольных рук.
Или, может, когда мы совсем не будем ее ждать, она выйдет из вагона последняя, такая красивая, и, когда все вокруг уже разойдутся, поставит на заплеванный асфальт тяжелые сумки, и улыбнется.