Опять же, слезы, поцелуи, сопли, занавес.
Я, конечно, не верил в это по-настоящему, но какая-то маленькая, но упрямая часть меня продолжала думать: мы будем дожидаться ее здесь, на вокзале, и она приедет на одном из поездов — их же так мучительно, бесконечно много.
А Игорь мне как-то говорил, что в бесконечности любое событие имеет отличную от нуля вероятность случиться.
То есть, если вечно ждать ее на вокзале, то она точно придет.
С другой стороны, конечно, меня мучили кошмары — однотипные и скучные, как второсортный фильм ужасов. Сны про полиэтилен, слюну и кровь. В разных пропорциях все эти вещества присутствовали во всех моих кошмарах тех лет.
Лучше всего мне запомнился один, тот, который снился мне в первую ночь на вокзале. Не знаю, был ли он талантливее срежиссирован, чем все прочие. А, может, дело просто в том, что этот сон приснился мне первым, и больше ни в чем.
В нем была мама с холодными руками, в пищевую пленку она заворачивала бутерброды со свежим мясом, и я просил ее обратить внимание на мое отчаянное положение.
Валерка (хотя это был не полностью Валерка, а, по крайней мере на какую-то часть — паук) заматывал меня в полиэтилен, почему-то уже липкий от крови. Из его жуткой пасти капала мне на макушку слюна.
Он говорил:
— Теперь-то точно никуда тебе не уйти.
Я говорил:
— Мам, твой мужик, по ходу, с ума сошел.
Мне было страшно, и тяжело дышать, и липкие, вязкие слюни стекали мне на лицо. Мама продолжала делать бутерброды с сырым мясом. Я почему-то знал: бутерброды эти для Вадика, ведь Вадик — знатный пожиратель сырого мяса.
В этом моем сне с мамой ничего не случилось, кроме того, что у нее были очень холодные руки. Во многих других снах это уже она лежала, завернутая в полиэтилен, у реки воды или у реки крови, или у реки слюны, или вообще ни у какой не у реки, а дома, в чемодане или на скамейке в зале ожидания Казанского вокзала.
Всякие были сны после — и мне страшно было видеть ее в этих снах, но больше нигде я не мог ее увидеть.
В том первом сне мне было и ужасно, и тошнотворно, и замечательно, ведь мама была такая же мама, только с холодными руками, а Валерка был не совсем Валерка, а все-таки паучье чудовище, что делало историю мерзкой, но при этом и переносимой.
Хотя, может, это я сейчас так думаю, а сейчас мне тысяча лет, и в пизду уже такие кошмары.
Тогда же после этого кошмара я проснулся больным. И я проснулся на вокзале. Вадик сидел рядом и ел сосиску в тесте.
— Я и тебе купил, — сказал он. — Ты горячий. У тебя температура?
— Да нет, — сказал я. — Просто жарко.
— Ладно. Ешь сосиску.
Аппетита у меня не было — перед глазами еще стояли бутерброды с сырым, красным мясом, и я еще чувствовал теплую, вязкую слюну, которая капает и капает из паучьего рта Валерки.
Я сказал:
— Ну ничего, Вадя, будем жить здесь.
— Ешь сосиску, — повторил Вадик.
— Подумаешь, фигня. Куча великих людей сталкивались в этой жизни с трудностями.
— Это да. Ешь сосиску.
— Но над нами все еще горит наша счастливая звезда, помни об этом, дружок. Начинается наша бесконечная одиссея среди вокзальных бомжей, неблагополучных подростков, ментов и лохов.
— Мы не в фильме, Саня. Ешь сосиску.
Мне почему-то захотелось плакать оттого, что мы не в фильме. Вадик потерял терпение и принялся заталкивать булочку мне в рот. Меня чуть не стошнило, но я все-таки ее съел.
А знаешь, Господи, на что я еще тайно надеялся? На то, что мы встретим Игоря, но, может, его перевели куда-то в другое место, может, он уехал, уволился или тоже умер — в любом случае, Игорь за нами так и не пришел, хотя мне ужасно этого хотелось.
Вот так, Господи, столько лет прошло, а я и сейчас думаю о нем с той сентиментальностью, с которой никогда не думал о родном отце.
В общем, никто за нами никогда не пришел, и никого не было на свете, кому мы были бы нужны. Разве что ментам, но и это неточно.
Я сидел в зале ожидания, ел сосиску в тесте и чувствовал, как моя температура растет. Я думал: а может я мог что-то сделать, чтобы избавиться от Валерки, может, надо было бы быть хитрее или умнее?
В общем и целом, Господи, я хотел бы поговорить с тобой об этом. Разве справедливо, что в этом мире нельзя прожить жизнь и остаться чистым, как неиспорченный чернилами лист бумаги — всегда живешь и ошибаешься, и всегда перед кем-то в чем-то виноват. Я как лист, исписанный хуевым текстом со многочисленными помарками, я такой лист, который хочется разорвать и выкинуть. Впрочем, помнишь ли ты песню Кати Огонек? Ее любил слушал Игорь, которого я любил больше родного отца.
Путь от начала до конца судьбой отмечен,
И от неё не убежать, и каждый грешен.
Но что грустить о том, жить будем настоящим,