Пойдём путем на свет огня, во тьме горящем.
Вот она, истинная ценность памяти — источника цитат из шансона нулевых к месту.
К шансону нулевых, впрочем, сейчас вернемся. Я совершенно не знал, что делать. Будущее было пустым и туманным, и я впервые почувствовал себя на месте Вадика — таким же растерянным посреди мира, у которого не было ни законов, ни причин со следствиями, просто хаотическое движение частиц в пространстве, и оно уносило меня все дальше и дальше от того, кем я был когда-то, и кем мне хотелось бы быть когда-нибудь.
Из носа у меня лились сопли, болело горло.
Я сказал:
— Без мамы нас, наверное, схватят менты. Мы подозрительно выглядим. И не на руку нам, что мы близнецы. Но что нам еще с тобой делать?
— Не знаю, — сказал Вадик. — Хочешь под поезд бросимся? Вместе не страшно.
Я потрепал его по голове.
— Дебич, — сказал я. — Спасибо тебе.
Вадик молчал, он рассматривал людей, взгляд его скользил по ним, как по предметам в тесно заставленной комнате, с раздражением и желанием все это повыкидывать к чертовой матери.
Я сказал:
— Пошли добывать денег.
Вдруг я понял: больше никто нас не будет ругать, и можно курить, бухать и даже нюхать все, что угодно, однако от этого осознания не стало весело, как в хуевом ремейке "Одного дома", а только невероятно грустно. Я принялся ожесточенно запихивать наши зимние вещи в рюкзаки и, после нескольких мучительных попыток, мне это все же удалось.
— Денег? — спросил Вадик через некоторое время.
— Ну да, — сказал я. — В душ сходить тут — и то платно.
— Ну да. Можно не ходить в душ.
— Будешь вонять, как бомж.
— А мы и есть бомжи, — с гордостью сказал Вадик. — Как школьный бомж.
— Да, — сказал я. — Но это ненадолго. Знаешь, Билл Гейтс тоже жил на вокзале.
— Да?
— Да, — сказал я, ведь пиздеть — не мешки ворочать. Вадик не знал ничего ни о чем, и всегда мне верил, а мне хотелось его подбодрить.
— И Алла Пугачева, — сказал я.
— И Петр Первый? — спросил Вадик.
— Тогда даже вокзалов не было, — сказал я. — Но даже если бы он жил на вокзале — он оставался бы собой, и, в конце концов, все равно основал бы Питер.
— Круто, — сказал Вадик. — Ты думаешь, мы можем вырасти как Билл Гейтс, или как Петр Первый?
— Почему нет? Все дороги нам открыты — мы с тобой ухватимся за хвост нашей кометы.
Вадик покрутил пальцем у виска.
— Саня, кометы летят вниз.
Ну, я погорячился, Господи, сказав, что Вадик совсем ничего ни о чем не знает.
— Ой, да завали, — сказал я. — Мы классные ребята в сложной ситуации. Дай нам немного времени, и мы найдем к миру подход. Наоборот, Вадя, самостоятельность, вот что главное, вот что воспитывает настоящих мужчин, вот что заставляет сердца женщин биться сильнее. Воспринимай это все, как приключенческий роман.
— Про бомжей.
— Про бомжей, исследующих вокзальный фронтир.
— Так-то я и читать не люблю.
Мы пошли добывать денюжку. Я температурил, и рука моя была нетверда, на чем я и погорел. Стоило обносить магазы, как я обычно и делал, а я решил, что нам нужны именно деньги, вот и полез к какой-то тетке в раскрытую сумку. Я думал: ладно, ведь все складывается, сама, дура, сумку свою раскрыла и ходит. Вышло забавно: в сумке вообще ничего не было, кроме календарика, его я и вытащил.
Женщина эта обернулась ко мне, глаза ее расширились. Была это обычная предклимактерическая тетка в цветастом платье, и стало мне ее жалко, хотя я у нее ничего не украл. Я сказал:
— Ох, ничего ж себе, женщина, вас только что обчистили! Сложно поверить, но это был не...
Она широко раскрыла рот, я отдернул руку, и она потянулась ко мне, но в этот момент кто-то (я думал, что Вадик) схватил мое запястье и потянул меня, и мы побежали. Это оказался вовсе не Вадик, а пацан постарше. Нам с Вадиком недавно исполнилось тринадцать, а пацан был на вид лет шестнадцати, не меньше. Он больно тянул меня за руку, и я вынужден был бежать и бежать, хотя очень скоро стал задыхаться — из-за температуры, и соплей, и вещей, которыми был нагружен.
Помню, как мы бежали по Плешке, и передо мной мелькнул фонтан вокруг статуи Георгия Победоносца, и я захотел остановиться, опустить туда свою разгоряченную голову, я почти остановился, но тут мне показалось, что московский символ поднял свое копье и прицелился мне прямо в голову, и заулыбался, совсем как Валерка, с острыми-острыми зубами. Я закричал, и пацан обернулся, шикнул на меня. И вот мы бежали дальше, бежали, бежали, пока я не очнулся в каком-то дворе, где детишки играли в песочнице, а я полулежал на лавке у подъезда. Вадик стоял рядом.
— Он жив? — спрашивал Вадик у пацана. Я догадался, что речь идет обо мне.