— Без бля, — сказал Джек.
И вот в погожий летний день мы сидели, и Джек периодически давал нам сигаретку на двоих, и зелень деревьев странно сливалась с синевой неба в моих температурных глазах, и я вытирал сопли рукавом. Я должен был своей простуженной головой принять важнейшее для нас с Вадиком решение.
Джек говорил:
— Но обратно дороги не будет.
— Типа ты нас убьешь?
— Не-не-не. Вы сами не захотите. Сложно делать, что хочешь, а потом делать, что скажут.
Ну, знаешь, Господи, подростки дико любят пафос. Типа выбирай свою судьбу, и потом не скули, со мной ты, или сам по себе, ну и все такое. Мне не хотелось, чтобы мы с Вадиком были сами по себе. И мне нравилось, как Джек говорит обо всяких там приключениях, и даже об опасностях. Ну, и выглядел он как реальный белый гэнгста, это было круто, и я хотел стать таким же крутым.
Я сказал:
— А косички мне такие же заплетешь?
— Подумаю, — сказал Джек. — Это для крутых. Так будешь со мной работать?
— Работать? — спросил Вадик.
— Ну да, типа деньги собираем и в общак, потом на эти деньги покупаем, чего там надо. Ну, сам понимаешь, чего надо.
Я подумал о бухле и еде, и тогда совсем не подумал о дури.
От сигарет и температуры мир закружился, запылал, и я сказал:
— Да, блин, ясное дело, что мы согласны. Спасибо тебе, Джек, чувак, это так круто, что мы тебя встретили, а то мы бы реально сдохли.
Невольно я пытался копировать его речь, получалось неловко, как у олененка едва выходит впервые встать на ноги. Но все-таки получалось.
Джек сказал:
— На тетке я много поднял, сегодня работать не надо больше. В целом, жизнь она простая. Собака ищет целый день, чего б ей пожрать, а ты ищешь целый день, где вырубить денег. Ищешь, ищешь, а потом отдыхаешь хорошо — супер жизнь, почти никаких издержек.
Ну да, одни сплошные плюсы.
Ну, сам знаешь, Господи, какая это кривда.
Но тем не менее, мы пошли с Джеком. Я вот думаю иногда: а пошли бы мы тогда в другую сторону да сдались ментам, меня б, наверное, положили в изолятор, лечить от простуды, дали бы поесть супу и парацетамол.
Вместо этого мы сели на электричку и поехали на какую-то недостройку. Она была довольно далеко от вокзала, зато близка к путям и лесу, и там, как обещал Джек, нас никто не будет тревожить.
Вообще ребят там жило много, но все как-то наездами, то они исчезали, то появлялись, кого-то ловили, кто-то старчивался, кого-то убивали, кто-то возвращался домой — вечный круговорот особей, как в дикой природе.
Джек считался неофициальным хозяином Комптона — так он называл свою недостройку, в честь какого-то америкосского криминального района. С ним считались те, кто приходил, он улаживал конфликты, короче, крутой решала был Джек. Единственный, кто жил в безвылазно Комптоне постоянно был Джековский лучший друг. Вообще-то фамилия у него была какая-то типа Ланской, но он себя называл Лански. Пацан прикольно рисовал и бил татухи иглой и чернилами от ручки. У меня от него и поныне, Господи, осталось много наколок. Когда я закончу свою тупую речь, и ты увидишь меня во плоти нетленной, сохранятся ли они, и будет ли кожа моя снова чистой, или так и придется тебе созерцать перстни, короны и пауков?
Вообще, если будет так, то реальные воры меня, наверное, пизданут. Я просил, чтоб было четко, как будто я большой авторитет, но не уверен, что Лански справился.
Про паука я только знаю, что он точно в тему, потому что бьют его нарики, я это услышал от реально сидевшего чувака.
Ну да ладно, не буду тебя этим нагружать. Мы, в общем, пришли туда, а там бухло, дурь и девки, ну реально то, о чем пел Фифти Сент. Я был мелкий пиздюк и сильно обалдел. Еще я был больной пиздюк.
Джек усадил нас на какой-то матрас, на который я, будь я в нормальном состоянии, будь у меня мама, и температура тридцать шесть и шесть, никогда бы не сел. Кто-то дал нам большую банку алкогольного коктейля в жестяной банке, с которой в лицо мне ухмылялся дьявол.
Я спросил:
— Слушай, а ты сирота, да?
Джек заржал и сказал:
— Бухай давай.
Ну я и стал бухать. Жрали мы мажорные «Принглс», которые я давным-давно уже не ел, и я думал: красиво живем. Вадик пил без меры, а я много выпить не мог из-за температуры, и горло болело — так что съесть я тоже много не мог. Я не распознавал лица, не запоминал имен, улыбался и кивал, и только надеялся, что Вадик не натворит тупой херни, когда я отключусь.
Физически мне было очень плохо, зато внутри стало почему-то намного лучше. Я связал тогда это чувство с алкашкой (на чем и погорел, а?), а на самом деле, конечно, вся соль заключалась в том, что мне не нужно было возвращаться туда, где мой отчим убил мою маму — в тот мир, где это произошло, и где продолжало быть так. Я словно бы сошел в ад самостоятельно, и это от многого, почти от всего, меня освобождало.