И я мог не верить, что все случилось именно так — я мог верить во что угодно, в то, что мама вернется, в то, что Валерки никогда не было, или что я его придумал — я мог сменить имя, сыграть любую роль и стать кем угодно.
Короче говоря, по итогу, я выпил меньше половины банки со слабоалкогольным коктейлем и вырубился — не то чтобы я никогда не бухал, бухал ведь, и много, ну, с пацанами в школе. Просто чувствовал я себя плохо, зато абсолютно свободным, и это позволило мне заснуть прямо на грязном, видавшем виды матрасе.
Вокруг все шумели, ругались, смеялись, кипела новая, незнакомая мне жизнь, а я провалился в теплую температурную тьму.
В ту ночь, Господи, со мной случился первый и последний, по счастью, сонный паралич.
В самый глухой час, в полчетвертого утра, на исходе летней ночи и перед рассветом, я очнулся, но не проснулся полностью, или как оно там обычно объясняется. Я спал на спине и обалдел от температуры, мне было мучительно сложно дышать, и я никак не мог пошевелиться. На меня накатил дикий страх, я вдруг ясно почувствовал, как полиэтиленовая пленка стягивает мне руки и ноги, я хотел закричать, но даже рот раскрыть не смог. В углу, среди грязных матрасов, на которых спали грязные дети, стояла темная, поджарая тень. Я знал, что это был Валерка — не паучий Валерка, нормальный Валерка. Он вышел под лунный свет, и кровь черно заблестела на его шее. В руках у него был рулон пищевой пленки, которым он покрутил передо мной. Я слышал его тяжелое дыхание словно бы у себя над ухом, хотя он стоял далеко.
Он сделал шаг ко мне, и кровь заструилась из него. Я даже дрожать не мог, и вдруг, как щелчок выключателя, прозвучал щелчок зажигалки, я моргнул и вскочил, сел на матрасе, тяжело дыша. Никакого Валерки не было — тенью в углу был Джек, он вышел к незаделанному стеклом окну, закурил и сел на этот, ну не знаю, подоконник ли, ну, нижнюю бетонную часть оконного выруба, в общем. Мы были высоко, этаже на пятом, а Джек вот так запросто свесил ноги вниз. Он оглянулся на меня, когда я поднялся, махнул рукой.
Температура моя, кажется, потихоньку снижалась, как это бывает к рассвету, пот тек градом. Я подошел к окну, и Джек подвинулся, приглашая сесть рядом. Я подумал: ебнусь сейчас, и все — пьяный температурный пацан вывалился из окна, тысяча и одна история о технике безопасности среди тех, у кого больше нет нормального дома. Джек дал мне сигарету, я высморкался в руку и отправил сопли в долгий полет в ночь.
— Хреново тебе, — сказал Джек.
— Нормально. Уже получше.
Мы молчали и смотрели на пути, и это было так хорошо — из окна недостроя смотреть на проходящие мимо поезда: гудливые, быстрые, гремящие.
Я вдруг сказал:
— Ты так и не ответил: ты сирота?
— Схуяли? — сказал Джек. — Мать у меня есть. Отца вот нет — его застрелили.
— Он бандит? — спросил я.
— Ты такую херню мне не говори. Он солдат. Солдат удачи. Самый крутой на свете.
Джек улыбнулся, и его маленькие зубки заблестели, а глаза стали совсем-совсем как на какой-нибудь ренессансной картине.
— Он везде был: в Конго, и в Мьянме, и в Алжире, в Либерии, в Непале, и в Перу.
Я и названий-то большинства этих стран не знал.
— А до этого в Анголе и в Афганистане. Он крутой, реально.
Я сказал:
— Классно. Мир посмотрел.
— Точно, — сказал Джек. — Я был в Колумбии, когда был маленький. Там в меня стреляли. Ну, не в меня конкретно. В папу и в его друзей, хотя там они не воевали. Приколись?
— И ты словил свою первую пулю?
— Неа, но пуля попала в стену надо мной, и мама закрыла меня собой.
Снова перед нами прогремел поезд, как нож, разрезающий горизонт и отделяющий небо от земли. Где-то на востоке едва-едва, но стало светлее.
— Он реально такой крутой. В глазу у него был здоровенный паразит, он подхватил его где-то на Амазонке, и батя вытащил его себе сам. Приколись?
— Вот это самодостаточный человек, — сказал я.
— И в ноге у него один раз паразит завелся, он приехал, залез в ванную, и червь вылез, мы его в канализацию смыли.
— Стремно, если червь там до сих пор живет, но твой папа реально крутой, — сказал я.
— Ага, он убил кучу плохих людей. Его застрелили в Сомали.
Я кивнул.
— Это жесть. А твоя мама?
— Она хорошая, но стала много бухать. Я с ней не живу, потому что она меня ненавидит. Ну, и ее родительских прав лишили. За дело, в принципе.
— Она же тебя закрывала собой от пуль.
— Ну, это я маленький был. Когда папа умер, я стал мудаком. А она — алкашкой. Бухать будешь?