Птица к людям особо не привязывалась, во всяком случае, к уродам вроде нас, и кормить ее мог только Гоша — она не жгла ему руки.
Птица такая, как маленькое солнце. Она пела какую-то свою песню, когда ей было скучно, а могла очень жутко шипеть. Круто добыть такую птицу — на ее клетку можно было ставить сковороду и жарить яичницу. А однажды, будучи мелкими, мы с Вадиком яичницу жарили на раскаленной крыше — просто по приколу, но, когда я отвернулся, Вадик ее сожрал. Я не смог ему объяснить, что это не для еды, а для прикола.
Вот, короче, царевна как увидела птицу, так почему-то заплакала.
Я спросил:
— Эй, чего такая кислая?
Царевич Марк сказал:
— Она такая красивая, и в клетке.
Я сказал:
— Вадик, про тебя в тюрячке так говорили?
— Чего ты сказал? — спросил Вадик спокойно. — Я тебя зарежу ночью.
— А это ты так отвечал?
Царевна на нетвердых ногах приблизилась к клетке.
Она сказала:
— Я видела таких. Вокруг них тает снег. Если бы она хотела, она бы вас сожгла.
— Добрая, — сказал Вадик.
Кухня была маленькая, ремонт в ней не был доделан, старая столешница, старый стол и стулья, старая посуда — все такое давным-давно произошедшее, как будто скелеты динозавров вдруг откопал. Серега сидел на табуретке и смотрел на птицу. Как я ему и сказал: сиди, смотри за ней.
Вообще, конечно, Серегу дома оставлять не стоило — с ним мог приключиться социальный дрейф шизофреника, и он мог бы съебаться не пойми куда, а наше единственное сокровище (не Серега) проеблось бы таким бездарным способом. Впрочем, может и нет — все равно уже много недель мы с Вадиком никого здесь не видели. Мы давно приучились стрелять во всех, кто ходил в шинелях, непохожих на наши, но в последнее время лес был пуст, зачищен от врагов революции. Правда, и от наших, так сказать, близких по идейным позициям соратников — тоже. Иногда я представлял, что я и друзья мои — последние люди на Земле. Когда я торчал, у меня постоянно возникало такое ощущение: типа все вокруг уже умерли или скоро умрут, а я останусь последним человеком в мире, последним млекопитающим, последним из царства животных, и так далее, и тому подобное, даже если меня окружит один первобытный бульон, я буду плавать в нем среди полуживых структур.
Даже если маленький царевич скажет мне вышибить себе мозги, и я с радостью уткну волыну себе в лицо — все равно как-то так выйдет, что пуля пройдет навылет сквозь мою пустую голову, а я повалюсь, как хуевый актер на хуевом представлении, и сразу встану, чтобы раскланяться.
И никто не захлопает, потому что все будут уже очень мертвы.
В общем, депрессивно вышло, эту часть я вычеркну из своей будущей речи на Страшном Суде, потому что уныние, вроде бы, самый страшный грех, а кроме того — вообще надо покороче как-то, как на приеме у доктора — двенадцать минут на все про все.
Что касается Сереги, он смотрел на птицу и на то, как огонь играл в ее перьях. Она была похожа на золото в ярком свету ювелирного магазина. Серега сказал:
— Приветик.
Я сказал:
— Здорово.
Вадик сказал:
— Какие-то наши друзья с вокзала вот. Мы их привели.
Серега повернулся, здоровенная такая каланча с нелепым крючковатым носом и большими печальными глазами, и сказал:
— Но это не ваши друзья с вокзала.
— А кто это? — спросил Вадик.
— Это царевич, — сказал Серега. — И царевна.
Голос у него был печальный и смешной, такой себе грустный клоун. Царевич с царевной переглянулись, и в этот момент я достал из кармана иглу для Сердца, схватил маленького царевича и быстро вогнал иглу прямо ему в шею. У меня хороший опыт — могу попасть в любую вену не глядя, с первого раза, ориентируясь по ощущению на кончиках пальцев — это вообще не сложно, если делал такие вещи где-то миллион раз. Все несложно, если делал это примерно миллион раз.
Царевич скорее удивился, пискнул нелепой мышкой, но игла вошла уже достаточно глубоко.
Я сказал:
— Все в порядке, ты не отъедешь, эффект чисто успокаивающий.
Итак существо, которое жило в его Сердце, должно было уснуть — и больше никакой опасности.
Царевна бросилась на меня с кулаками, а царевич осел на пол. Я увидел в его глазах нечто вроде облегчения, он обхватил голову руками, и запястье его коснулось толстенной кровяной капельки.
— Нормально, все нормально, — сказал я.
Вадик оттащил царевича под стол.
Он сказал:
— Вот где я его видел.
Царевич сидел под столом и плакал от облегчения. Мне так казалось. Сердцем он должен был чувствовать всю боль всего мира или типа того, так что, наверное, когда маленькое существо у него внутри уснуло, ему стало значительно лучше.