Я покачал головой. Пить мне совершенно не хотелось.
— Он привозил такие штуки, — сказал Джек. — Фигурки, и всякое сделанное людьми. Такие, знаешь, статуэтки животных, или обереги. Или даже просто всякие штуки, типа друзья ему смастерили.
Джек достал из кармана джинсов какую-то плоскую, полированную монетку с вырезанными на ней витыми узорами, похожими на вензеля.
— Это с Гаити.
— Ого, вуду!
— Ага. Это символ денег.
Забавно звучит, правда? Символ денег. Не знаю уж, что эта штука на самом деле значила, может, и вовсе ничего.
— И ты совсем не хочешь жить дома?
Джек пожал плечами и засмеялся.
— Ну ты дебил. Дома скучно и грустно, а здесь всегда весело.
И я его абсолютно точно понимал.
— Отчим убил нашу с Вадиком маму, — сказал я. — И Вадик его вроде как завонзал.
— Круто, что завонзал. Но, если вас менты ищут, то лучше пока тут схорониться.
Я кивнул.
— Ну да. Потом все забудут, наверное.
— Ага, тем более у вас и документов-то нет. Сколько людей пропадает — ты даже не представляешь. Иногда сюда, иногда — непонятно куда.
Я спросил его:
— А что ты будешь делать потом?
— Когда потом? Завтра?
— Нет, совсем потом, когда вырастешь.
— Ну, таких гарантий я сам себе дать не могу, что я вырасту, что ты вырастешь, что кто-нибудь вырастет.
Питер, блядь, Пэн из недостроенного Неверленда на краю цивилизованного мира.
— Но вообще, — сказал Джек, щелчком отправляя сигарету вниз, в глубокие, зеленые заросли. — Есть у меня мечта. Поеду в Мексику, присоединюсь к наркокартелю. Обожаю наркокартели, и латиносов вообще люблю.
— Тебя ж там чуть не убили, ну, в Латинской Америке.
— Ага, поэтому я и думаю, что судьба моя туда вернуться и всем отомстить. Но я в Мексику хочу, знаешь ли, а не в Колумбию. Мексика крутая.
Я подумал: ого, надо же, какого интересного человека встретил я в жизни.
— Я коплю вообще деньги на билет в Мексику, — сказал Джек. Я тогда ему поверил. На самом-то деле все в недостроенном Неверленде работало по-другому. Каждый о чем-то мечтал, и всегда с готовностью отвечал, на что именно он копит: на тачку, на хату, на переезд, да хоть на яхту, или на тигра ебаного — но все равно все всё одинаково протарчивали.
Я вот копил на то, чтоб вернуться в Сочи и выкупить у той почти забытой Эдиты квартиру, где мы когда-то были счастливы.
Но в ту ночь я еще ничего не понимал: откуда деньги берутся, куда деньги деваются. Я верил Джеку, верил всему, что он мог мне сказать.
— Знаешь, — сказал мне Джек. — Я даже верю в Святую Смерть.
— В Святую Смерть? — спросил я.
Джек задрал рукав и показал мне татуху — на руке у него набита была такая себе леди скелет, ее одежды чем-то напоминали те, в которые одета на католических статуэтках Мадонна.
— Спецовая религия наркокартелей, — сказал Джек. — Ну, на самом деле не только. Еще ментов и проституток. Короче тех, кто часто умирает.
— Часто умирает?
— Часто рискует, — кивнул он. — Ну да, ты прав. В общем, они молятся, чтобы смерть их обошла, или, чтобы она была быстрой. Или вообще о чем угодно. Говорят, Смерть очень добрая. Папа мне рассказывал. Зовут ее Санта Муэрте. Это и значит — Святая Смерть.
— А я знаю, — сказал я. — На французский похоже. У меня один год французский был второй язык.
— А потом все по пизде пошло?
— Ну типа того.
Джек сказал:
— Короче, она всем помогает, ей неважно, кто ты такой. Перед смертью вообще все равны.
Я кивнул. Мне это показалось чрезвычайно мудрым изречением и ни разу не заезженным. Я стал зевать, почему-то разговоры про Санта Муэрте меня успокаивали.
Я сказал:
— Стану тоже адептом этой религии.
— Не спеши, пацан. Ты мелкий еще — жизни не знаешь. Шакал — прикольная кликуха вообще.
— Да, — сказал я, припоминая уроки истории. — Типа я как Анубис, понимаешь? Проводник души в загробный мир, все дела.
— Думаю, ты просто что-нибудь у кого-нибудь спиздил или врешь много.
— Отрицать не буду, и это тоже правда.
Джек засмеялся и сказал, что я немного прикольный.
— Все, — сказал он. — Пиздуй отсыпаться. Нормально будет, ну, или даже хорошо — люди ко всему привыкают.
Я аккуратно пролез обратно в большое, пыльное, пропахшее перегаром и потом помещение и добрался до своего матраса, где сопел Вадик и еще пара пацанов примерно нашего возраста. Ни одной девчонки к нам, к сожалению, не положили.
Последующие дни проходили в тумане, я болел, температурил, соплями заливался. Кто-то спрашивал, торчу ли я на хмуром. Это забавно, в свете всех последующих событий, но я тогда даже не понял, кто такой хмурый, и какое я имею к нему отношение.
Еще всякий раз, когда я просыпался, меня спрашивали: