— Хочешь выпить?
Бывало, я соглашался, а бывало вырубался снова. Потом я выздоровел, сделал себе первую наколку — мелкую корону между большим и указательным пальцами. Мне казалось, так я стану реальным гэнгста.
Джек и вправду научил меня воровать, я справлялся куда лучше Вадика и далеко не только с этим: умел я и состроить милую рожицу, попросить денег, обратиться к кому надо, найти достаточно мягкое сердце. Я научился даже фокусы показывать и петь — ну совершенно цирковой, и шапка моя шутовская мне на самом деле весьма пригодилась.
Вадик только таскался со мной — он еще не нашел свою стезю, а вот я приносил Джеку достаточно денег, да и себе кое-что оставлял, но, в конце концов, я стал спускать бабло на трамал и прочую аптеку.
Вадик только пил, он почему-то сразу сказал наркотикам нет. Ну, если не считать клей. Его мы нюхали почти каждую ночь, и я обо всем на свете забывал, и ловил забавные глюки на стенах, а потом меня тошнило, и голова болела так, будто бы я недавно ее расколол и сам того не заметил.
В принципе, я осваивался очень быстро, вскоре я уже знал на вокзале кучу народу, и проститутки учили меня рассчитывать дозу клофелина, а бомжи посвящали в тонкости подбухивания непредназначенными для этого жидкостями.
Я сначала думал, что будет очень страшно, что все будут такие отвратные и враждебные, но то ли я быстро опустился на то же дно, что и все остальные, то ли никакого дна и не было, и вокруг всегда были обычные люди, с которыми можно, в случае чего, договориться.
У Джека была куча авторитетных знакомых из мира взрослого криминала, и почти все наше кормление на вокзале проходило с их дозволения. Тогда-то я и понял, как нам повезло встретить тогда Джека и не нарваться на его старших товарищей.
Но даже с ними можно было вполне сносно поговорить.
Я почему-то считал, что мы хорошо устроились, и была у меня некая иллюзия счастья и свободы. То есть, Господи, я вообще не понимал, что мы одинокие, и несчастные, и что именно поэтому мне каждый день так хочется нажраться или нанюхаться до того, чтобы даже имя свое не помнить.
Но первым делом вокзальная жизнь, конечно, открылась мне со своей хорошей, приключенческой стороны. Мир такой огромный, а я в нем такой самостоятельный. В некотором роде даже авантюрист.
Будет мне и своя расплата, но не сразу.
А дальше, ну, мы встретили Серегу. У него были и мама, и папа, вполне даже неплохие, но он совершал свой социальный дрейф шизофреника, свою одиссею ебнутого на всю голову.
Таким мы его и застали. Как-то раз, прогуливаясь по Плешке, вдали от основного движла, мы увидели недалеко от шаурмешной пацана, который с интересом тыкал палкой в дохлую собаку.
Вадик покрутил пальцем у виска, и мы пошли далее по своим делам. Вернулись мы, чтобы отобедать, и увидели, что пацан все еще тыкает пальцем в мертвую собаку.
Мы, козырнув бабосиками, заказали себе шаурму в сырном лаваше, и я сказал Вадику:
— Дурик по ходу.
— Можно его отпиздить, — сказал Вадик. Я остановил его одним движением руки, как в крутом кино про бандитов.
— Нет. Приведем его к Джеку.
— Захуй?
— Ну, мы у Джека шестеры, так? А этот — будет нашей шестерочкой. Я где-то слышал, что у шизофреников воля проседает, и они очень влияемые.
Мы жевали шаурму в сырном лаваше и смотрели, как пацан мерно тыкает палкой в мертвую собаку.
— Странно, — сказал Вадик. — Что собаку еще не сожрали. Бедная собака. Это Лада. Я ее так звал.
— Завтра придем в шаурмешную, и она там будет уже завернута, — сказал я. — Просто это зрелое мясо, как стейк.
— Фу.
— А вот тот пацан бы точно понял шутку.
Шаурма была вкусная, а я был голодный, и даже так-себе-вид не портил мне аппетит. Я доел шаурму, облизал пальцы, слюни вытер о свои спортивки и пошел к пацану, Вадик последовал за мной.
— Здорова! — сказал я, встав над ним. Собаку я знал и раньше звал Ладой, была она рыжая, вся больная и старая, на одном ее водянистом глазу сидела муха, а уголок был светлый-светлый, как будто псинка всю жизнь плакала, и из шерсти на том месте вымылась вся краска.
Печальная история.
Пацан тыкал палкой собаке в морду, оттягивал ее губу и смотрел на зубы.
— Привет, говорю.
Я ткнул его ногой в спину, и пацан едва не повалился на мертвую собаку. Он вздрогнул и посмотрел на меня. Глаза у него были водянистые, как у мертвой собаки, и чем-то напомнили мне глаза Валерки. У пацана были забавные пухлые щеки и совсем детское лицо.
— Привет, — сказал он. — Я просто хотел ей помочь. Точно ли она умерла?
— Да я думаю ты уже в курсах. Мы тебя тут еще утром видели.
— А, — сказал пацан, тут же изменившись в лице. — Извините.
Вадик сказал: