— Может, отпиздим его все-таки? Он противный. И собаку жалко. Я ее знал. Она умерла.
— Нормальный, — сказал я. — Нормальный же ты?
— Да, я нормальный.
— И как тебя звать?
— Серега, — пропищал он, видать, выбрал такую форму имени, чтобы казаться более внушительным — вышло комично. Кажется, мы здорово его пугали.
— Слушай, дружок, — сказал я. — Это наша территория, а ты тут что забыл?
— Свою собаку, — сказал Серега.
— Она не твоя, — сказал я. — Это вокзальная собака, я здесь всех собак знаю.
Серега тут же погрустнел, завздыхал оттого, что его поймали на лжи.
— Бомжуешь? — спросил я.
— Ну нет, — сказал Серега. — Я просто...
Он надолго замолчал. Мы стояли над ним, и наши длинные тени полностью закрывали его от солнца. Наконец, Серега сказал:
— Я просто ушел посмотреть на красоту мира.
— Значит, бродяжничаешь, — сказал я. — А жить-то ты где будешь?
— Не знаю, — сказал Серега. — Я об этом еще не думал.
Я предложил ему покурить рыжий "Пэл Мэл", и Серега согласился. Мы отошли от ларька, где терлись уже какие-то мутные чуваки. Я сказал:
— Серега, послушай, далась тебе эта собака? Тебя, может, сегодня ночью зарежут.
— Зарежут?
— Ну да. Все, что ты видишь на вокзале хочет тебя наебать, выебать или уебать. Известное правило поведения на улице. Ты серьезно решился посмотреть на красоту мира?
Серега смотрел на меня растерянно, потом вздохнул:
— Да, — сказал он.
— Пиздят тебя дома? — спросил Вадик.
— Нет.
— Странно.
Серега снова затих и стал молча тянуть свой "Пэл Мэл".
Я сказал:
— Если ты решил сбежать из дома и посмотреть красоты мира, надо где-то жить, как-то зарабатывать. Подумал ты об этом, дружочек?
— Нет, об этом я как-то не подумал.
— Надо подумать, Серега, — сказал я. — В принципе, ты лох, с тебя тут шкуру сдерут, и все на этом. Давай-ка ты пойдешь с нами, будешь работать на меня.
— А что надо делать? — спросил Серега.
— Так, по мелочи, — сказал я. — Знаю работу, которая тебе дохуя понравится. Будешь на свалке алюминий собирать. Часть будешь отдавать нашему начальству — за крышу над головой, часть мне — за то, что я тебя притащил и защищаю, а на оставшуюся часть купишь себе мороженое.
Господи, это ведь то, о чем мы с тобой поговорили. Я сразу понял, что пацан не особо в норме, и мог бы, пожалуй, без труда отправить его домой, сделать доброе дело. Я мог надавить с одной стороны или надавить с другой стороны — он бы сделал, что я сказано, это точно.
Может, вернул бы я Серегу домой, к маме и папе, и все было бы у него хорошо, но вместо этого я решил: заведу себе шестерочку, будет делать, что я скажу, это ж круто.
В общем, я взял Серегу в оборот. Не горжусь собой, Господи. Более того, возможно, я даже похитил чувака, который собирался вернуться домой к вечеру.
Потихоньку мы с Вадиком увели его с вокзала. Серега шел, низко опустив голову, и, кажись, побаивался нас, но ничего против сказать не решался. Я пытался его разговорить.
— Слушай, братан, а что ты весь день делал с этой собакой?
— Просто смотрел, — сказал Серега. — Мне показалось, что это интересно. Люди ходили и не обращали внимания. Я думал, отчего она умерла?
— От бешенства, — сказал я.
— Правда?
— Нет, братан, неправда. Наверное, от старости, ну, или кто-нибудь отравил. Может, ты отравил?
— Надеюсь, нет, — сказал Вадик.
У него с бродячими собаками были особые отношения. Многие их подкармливали, ну просто потому, что мы ощущали с ними некоторую общность судьбы, и эти плешивые, блохастые кабыздохи являлись вроде как нашими тотемными животными: всегда голодные, бессмысленные, трусливые и чудовищно одинокие. И я их подкармливал, и я давал им имена, и я их гладил, и я чувствовал под жесткой шерстью тощие ребра.
Но Вадик подлинно считался пастухом бродячих собак. С ними он ладил лучше, чем с людьми, и они таскались за ним, и лизали ему руки, даже когда никакой еды у Вадика не было. Джек даже прозвал Вадика псарем, мне это слово нравилось, оно было смешное.
Вадик, в отличие от меня, никогда не давал своим собакам имена, считал это, по ходу дела, излишним, а, может, и давал, просто не произносил их вслух. И я не мог понять, что творится у него в голове по поводу умершей рыжей собаки, которую я называл Ладой. Может, ему было грустно, или он злился. Во всяком случае, лицо его ничего не выражало.
Короче, про близнечную связь это немножечко фигня. С другой стороны немножечко и не фигня — бывали моменты, когда я не понимал Вадика, но чувствовал, как ему там, в космическом вакууме его головы.
Серега тоже был ебнутый, но от Вадика отличался. Не тупой, не агрессивный, он, в общем-то, вполне хотел с людьми ладить, просто не знал, как.