— Спасибо.
На той стороне реки ждала нас небольшая передышка от бесконечного леса. Это было поле, на котором топорщилась подпыленная снегом стерня. Поле казалось таким широким, но я знал, что оно не успеет мне наскучить, прежде чем снова начнется лес.
Мы не спали всю ночь, мастерили плот под светом жар-птицы, и теперь голова болела от света. Я все время зевал, мне было скучно и хотелось царевну Кристину, но она никак не реагировала на мои попытки с ней заговорить.
— Знаете, — сказал я. — Почему обязательно надо разговаривать с таксистами? Даже с самыми неприятными — все равно надо разговаривать? Потому что когда таксист разговаривает с вами — он пытается не заснуть.
— Хорошо, что вы не таксист.
— Да и таксистов-то никаких больше нет.
Когда тусклая точка солнца остановилась высоко на небе, мы услышали вдалеке слабый стон. Поле, как и все на свете, было усеяно мертвыми. Казалось, что они как раскиданные на поле семена. И вот земля впитает их, а к осени они взойдут живыми, вырастут из старых людей новые люди.
Но сейчас им всем полагалось быть безмолвными.
Потому-то стон и удивил нас так сильно.
— Пожалуйста! — крикнул Гоша. — Подайте нам знак, где вы!
Поле оставалось неподвижным и безмолвным. Мы даже подумали, что стон только почудился всем нам, но тут вдруг он повторился.
Живой мало чем отличался от мертвого. Он был бледен и почти неподвижен, лежал в расстегнутой шинели хорошо знакомого мне покроя. Совсем молодой еще человек, наш ровесник, с двумя пулевыми отверстиями в животе, окруженными лепестками разлитой крови.
У него было яркое, запоминающееся, тонкокостное лицо, которое должно было нравиться его одноклассницам в далеком прошлом. Глаза были открыты и, казалось, замерзли, блестели они, как лед.
Он издал стон снова. Мы встали вокруг него, словно монахи у ложа умирающего короля. Потом Вадик вскинул винтовку.
— Надо его убить, — сказал Вадик. — Он же враг. Он хочет чтобы у нас был царь.
— Стоп! — сказал я, а детеныш ангела рядом со мной пронзительно зазвенел.
— Почему?
— Потому что, может быть, это наш последний враг, — сказал Гоша. — И другого уже никогда не будет.
— А что нам тогда с ним сделать?
Гоша сказал:
— Вернуться назад, разобрать плот и соорудить ему носилки.
— Возвращаться назад для слабаков, — сказал Вадик, снова вскидывая винтовку.
Вдруг юноша с видимым трудом раскрыл замерзший рот и спросил:
— Я еще жив?
— Сейчас-сейчас, — сказал Вадик.
Гоша тогда сказал:
— Если ты его убьешь, я тебя убью.
— Чего? — спросили мы с Вадиком одновременно.
— Вдруг это последний человек на земле. Кроме нас.
Вадик сказал:
— Ну и что. Он все равно враг.
Мне тоже почему-то не хотелось, чтобы этот чувак умирал. Он был похож на молодого композитора откуда-то из Вены конца прекрасной эпохи. Юноша бестолково открывал и закрывал рот, как рыба, словно снова учился дышать.
— Кажется, наше присутствие благотворно на него действует, — сказала царевна Кристина.
— Я еще жив, — повторил юноша, на этот раз уже более уверенно. Гоша увел Вадика разбирать плот, и им предстояла долгая дорога обратно, а я присел рядом с юношей и поставил около него клетку с жар-птицей. С неким удовлетворением, сродни тому, что наступает от просмотра видосов о том, как кто-то рисует картины или выдавливает прыщи, я смотрел, как тают снежинки у него на щеках, и к синим губам постепенно возвращается цвет.
— С такими ранениями давно должен был сдохнуть, — сказал Мстислав. Он не любил ни чужих, ни наших, не любил вообще всех. — Да и когда был бой? Давным-давно.
— Давным-давно, — повторил юноша. Я спросил:
— Ты кто?
Оказалось, что он не юный композитор из Вены конца прекрасной эпохи, а питерский солевой наркоман Евгений. Питерский солевой наркоман Евгений не хотел умирать, потому что где-то далеко была у него жена, похожая на лисицу.
Оттаяв, он расплакался.
Я сказал:
— Да не ной ты, возьмем носилки, потащим тебя в Воскресенск.
— В Воскресенск? — спросил он.
— Хороший город с оптимистичным названием. Наверняка там есть врачи. Царевна Кристина, а он уродлив?
— Голова как у бешеной лисы, и все время трясется, — сказала царевна Кристина. — Евгений, давайте я вас посмотрю. Я была когда-то сестрой милосердия.
— И когда вы успели?
Царевна Кристина опустилась на колени перед Евгением и принялась расстегивать на нем шинель.
— Вы должны были умереть, — сказала царевна Кристина. — Может быть, дело в страшном морозе, или вас спас Господь.
— Медсестра вы не очень, — сказал я. Царевна Кристина оглянулась и посмотрела на меня. Ее зрачки были золотыми, как и волосы.