Вернувшись на «Ариадну», Нильс-Мартин распорядился привести к нему закованного раба. Оба они могли с грехом пополам изъясняться на языке, бытующем средь моряцкого люда, и за несколько дней Нильсу-Мартину удалось по частям восстановить события, разыгравшиеся на захваченном корабле. В числе прочих невольников был сын вождя, который исходил не только свои владения, но и побывал далеко за их пределами и потому хорошо знал, каковы белые люди по складу своего ума. Он открылся камбузному мальчишке, носившему еду в трюм, и сумел втереться к нему в доверие. Тот и расскажи, что чуть не всей команде, включая и боцмана, обрыдло плаванье под началом скорого на расправу, жестокого капитана и они ждут лишь удобного случая, чтобы поднять на корабле бунт.
Боцман припас топоры и ножи. И вот как‑то ночью в трюм сбросили трап, и невольники выбрались наверх. Похватав оружие, они разбежались по кораблю и поубивали всех белых. Не помня себя от ярости, они уже не различали, кто им враг, а кто — друг, и закололи даже боцмана и камбузного мальчишку.
Под конец вломились в каюту, где укрывался шкипер с горсткой матросов. Сын вождя приказал шкиперу доставить их к родным берегам и для устрашения отрезал ему оба уха. Но, очутившись на палубе, шкипер бросился за борт, и на корабле не осталось никого, кто мог бы стать у руля. Много дней «Черную звезду» носило в открытом море. Это было крепкое, остойчивое судно, оттого оно и не погибло, хотя его изрядно валяли волны и ветер. Они плыли и плыли, а земли было не видать. Провиант и пресная вода вышли. Море их почти не кормило.
Трупы белых людей лежали кучей на палубе. Первое время невольники безбоязненно подходили к поверженным врагам и пинали их. Но белые люди жестоко за себя отомстили. Все, кто пинал мертвецов или даже прикасался к ним, заразились смертной болезнью. У них шла горлом кровь и желудок не принимал пищу, хотя последнее не имело значения, поскольку есть стало нечего. Но более всего людей изводили злые прыщики, что высыпали по всему телу и, разбухая, превращались в молочнистые чирья. Кто уполз обратно в трюм, кто остался умирать на палубе: черные тела в белых чирьях, походивших на виноградные гроздья, усеяли весь корабль. Выжил один-единственный человек, — он сидит сейчас в горнице у Йоханны, — не считая птицы, которую почему‑то никто не додумался убить и съесть. Этих двоих повальная смерть пощадила.
Вот что поведал Нильсу-Мартину чернокожий пленник. Зачинщиком, по его словам, был не кто иной, как сын вождя, он говорил о нем с неукротимой ненавистью, из чего Нильс-Мартин заключил, что сам чернокожий ни сном ни духом не причастен к бунту. Поэтому он велел снять с него кандалы и сделал своим слугой, решив, что тот будет отзываться на имя Руфус. По своей доброте он пожалел чернокожего и ни разу в том не раскаялся. Руфус оказался смышленым малым, к тому же он был рослым и сильным.
Благодаря Нильсу-Мартину Руфус избежал многих передряг, в том числе и дознания. Когда Нильс-Мартин привел «Черную звезду» в гавань, корабельный дневник покоился на дне его сундучка. Властям он сообщил, что корабль они захватили порожним, видно, всех, кто был на борту, унесла повальная смерть, и ему без проволочек выплатили наградные.
Эта история — про попугая и чернокожего слугу по имени Руфус, но она имеет к Нильсу-Мартину прямое касательство, хотя бы потому, что из этого плавания он вернулся с туго набитой мошной. Он надумал осесть в городке, где прошло его детство, и употребить во благо своим землякам сколоченное состояние и набранный за долгие годы опыт.
«Деньги — что люди, их так и тянет друг к дружке, — хохотнул Нильс-Мартин, разом хлопнув по плечу обоих господ Хокбиен. — Деньги тоже хотят плодиться и размножаться». Господа Хокбиен, что сидели по правую его и левую руку, скривились в улыбке, да так и застыли, будто ее припечатали к их бледным лицам.
Йоханна сгорала со стыда. Она с облегчением вздохнула, когда Нильс-Мартин сказал, что пора и честь знать. Он принял любезное предложение фогта предоставить кров ему и его спутникам. Птица с клеткой пусть останется на Горе. Это — подарок, и не единственный. Нареченная, которая за все это время не проронила и словечка, со стуком отодвинула свою чашку, встала и закуталась в плащ. Йоханна проводила гостей до порога и простилась с ними, как принято. Едва они двинулись под Гору, она тронула Нильса-Мартина за рукав. «Ну-ну, — произнес он, торопливо похлопав ее по руке. — Когда все это было, Йоханна, я с тех пор много чего повидал, даже горы, которые извергают огонь.