С кем она сдружилась — так это с чернокожим слугой Руфусом. Он выучился их языку, только слова выговаривает мягко и нараспев. Нрава Руфус тихого, по нему и не скажешь, что он дикарь, а там бог ведает, что у него на душе. Если, конечно, она у него есть. Когда Руфус не прислуживает Нильсу-Мартину, он идет на пустошь и высаживает там деревца, а садовое дело он знает.
Майя-Стина любила смотреть, как он копает лунки, рыхлит землю, удаляет лишние побеги. Места он выбирал такие, чтобы саженцам легко дышалось и их не затенял кустарник. «Слышишь, о чем они говорят? — подзывал он, бывало, Майю-Стину. — Они говорят, что корни должны еще укрепиться. Что им вреден морской туман и что они ждут не дождутся, пока вырастут». Майя-Стина опускалась на колени и, прильнув ухом к тоненькому стволу, слушала. Но больше всего ей нравилось беседовать со старым ясенем, что стоял на Острове спокон веков. Она усаживалась у его подножия в своем коричневато-лиловом муслиновом платье, прислонялась к седому стволу — и срасталась с ним воедино. Она проникала взглядом и себя, и землю. Зеленела трава, сама она сидела у колодца, в котором отражалось время. Оно золотом переливалось в воде, а на дне колодца виднелся грот. В гроте шумели ветры. С замшелых стен струйками сочилась влага. В грот заглядывало солнце и озаряло нагую женщину, что лежала, окруженная барахтающимися младенцами. В солнечных лучах пухлые тельца их розово блестели. Позади нагой женщины, отступя в тень, притаился некто с помертвелыми, вывороченными губами. Он протягивал к детям скрюченные руки, хватал их за шиворот и отправлял себе в пасть. Но подле женщины, лежавшей на солнце, нарождались все новые и новые дети. Она обнимала их и, улыбаясь, притискивала к своему золотистому телу.
Но вот на солнце набежало облако и грот исчез и обернулся зеленым лугом, по которому бродили люди. Среди них была женщина, такая же чернокожая, как и Руфус, и походившая на него обличьем. Она склонилась над колодцем, что был вырыт посреди луга, зеленевшего на дне колодца, куда смотрела Майя-Стина. Лица их слились, сплылись в ярко-золотое пятно, оно посверкивало перед глазами у Майи-Стины, которая сидела в своем муслиновом платье у подножия ясеня, прислонясь спиною к его стволу, между тем как Руфус колдовал над ольхой, не желавшей расти прямо. «Мне пора домой, к Йоханне», — сказала Майя-Стина. Поднялась и отряхнула подол.
Майе-Стине стукнуло сорок. Кто бы мог подумать? Сорок лет — это вам не шутка. Но выглядит она совсем молоденькой, и щеки у нее ничуть не огрубели. Вот только у глаз появились тонкие морщинки, словно там просеменили, прежде чем расправить крылышки и взлететь к солнцу, две маленькие-премаленькие божьи коровки. Это ее огорчает? Нисколько. Она всегда в духе. Она и сердиться по-настоящему не умеет. А от тех, кого недолюбливает, держится подальше. Она ничего не ждет и принимает жизнь такой, как есть. Она прихорашивается перед зеркальцем и улыбается своему отражению. «Я пошла, — кричит она Йоханне. — Но к вечеру я вернусь и соберу тебе ужин».
Майя-Стина отправляется на ярмарку. Ее устроил Нильс-Анерс — на площади за ратушей. Кроме Йоханны, которая осталась дома с кошкой и попугаем, на ярмарку повалил весь городок. Выбрались туда и кузнец, и Мариус, и Нильс-Олав, коих мы в последний раз видели в кузнице, — не сидеть же им там безвылазно! Изелина в своем серебристом плаще стоит у телеги с гончарной посудой и разглядывает тарель с зеленым обводом. Поодаль стоят девицы в нарядных передниках и разглядывают Изелину. Та, что покрасивее, завернула края передника к самому поясу, — ей уже надарили гостинцев.
А вон, рядом с палаткой пирожника, где возятся и ревут дети, уронив в песок выпеченную сердечком коврижку, жена фогта судачит с женой Нильса-Анерса. Сам же фогт постукивает тростью и посматривает на питейную палатку, в которую набились мужчины. Фогту тоже нужен роздых, потому он и выставил там человека на случай, если дойдет до драки.
К волшебному фонарю вытянулась очередь, однако Нильс-Мартин протискивается вперед. Он приникает к квадратному глазку. Перед ним предстает гора, из ее жерла вырываются огонь и дым. Н-да. Нильс-Мартин распрямляет спину и выпячивает нижнюю губу. Оглянувшись, он устремляется к пасторовой кузине, которая вышагивает, окидывая суровым взором тех, кто нечаянно толканул ее в давке; грудь ее туго стянута кружевной шалью.