Затем она подняла голову, ее глаза блестели, наполнившись надеждой.
— Что…?
Бл*дь. Она решила, что он сжалился и решил подкинуть ей денег.
— Это не от меня, — заявил Лейн, надежда умерла в ее глазах, она выглядела смущенной и настороженной. — От Стью. Он ушел. Когда ты вернешься сегодня домой, от него может останется только пара трусов.
Она начала краснеть, прежде чем рявкнула:
— Что ты сделал?
Он рассказал все прямо, не теряя времени.
— Стью — головорез мудака по имени Карлито. Он ни хрена ему не должен, он просто работает на него и получает большие деньги. Он обманывал тебя, Габби, но он больше не будет водить тебя за нос.
Она вздрогнула всем телом.
— Нет... это невозможно, — заявила она, но он понял по выражению ее лица, по ее угасающему гневу, по зарождающемуся осознанию его слов, что она сама не верила в то, что только что сказала.
— Ну, тогда я видел его близнеца, который избивал одного парня прошлой ночью, пока я снимал его на камеру. А потом видел, как он праздновал с одной цыпочкой, живущей в трейлерном парке на юго-западе города.
Лейн видел, как кровь отхлынула от ее лица, хотя Габби и была сукой, и она ему не очень нравилась, но она была матерью его сыновей, и он, черт побери, ненавидел свою миссию, которую ему приходилось сейчас выполнять. Но он должен был; она не оставила ему выбора.
— Он — плохой мужчина, Габби, — продолжал Лейн. — Я не хочу, чтобы рядом с нашими сыновьями находился этот ублюдок, и я не хочу, чтобы рядом с матерью моих сыновей находился этот мудак. Ты заслуживаешь лучшего. Поэтому я сделал то, чтобы он совершил правильный поступок и вернул тебе деньги, — он кивнул в сторону конверта, — он ушел.
Она уставилась на своего бывшего мужа, сжамая конверт.
— Таннер…
Он отрицательно качнул головой, в очередной раз перебив ее.
— Не стоит ничего говорить. Дело сделано. Мальчики останутся со мной на этой неделе, а ты поживи у Бренди. Целую неделю. Положи две тысячи из этих денег на свой счет, плюс твоя зарплата и то, что я плачу тебе, сможешь оплатить счета. На продукты или что-то еще, что требует наличных, используй эти деньги. Положи на свой счет не более двух тысяч долларов, Габриэль. Остальную часть трать постепенно. Тебе все ясно?
— Да, — прошептала она.
— Я буду присматривать за твоим домом и попрошу мальчиков, чтобы они присматривали тоже. Джас будет регулярно тебе звонить. У тебя проблемы, ты говоришь: «Я в порядке, дорогой, все просто прекрасно», и он поймет, что что-то не так, поймет, что нужно связаться со мной. — При этих словах ее лицо стало совершенно белым, но Лейн продолжал. — Если у тебя на самом деле все хорошо, ты используешь другие слова, не эти. Запомнила?
— Моим сыновьям что-то угрожает? — спросила она.
— Нет, — ответил Лейн.
— Значит мне?
— Нет, — повторил Лейн. — Но это не значит, что мы будем двигаться дальше по-умному.
На ее лицо вернулся едва заметный румянец, она прищурилась.
— Ты втянул в это дело Джаспера?
— Да, втянул. Ему семнадцать, он чертовски умный, и ему не нравится, что его мать водят за нос. Если бы я не позаботился об этом дерьме, наступило бы время, он решил бы вмешаться. Я вмешался раньше, чем пришло это время. И если ты думаешь, что Трипп не в курсе, что происходит что-то не то, ты ошибаешься. Он такой же умный, как Джаспер, и так же беспокоится о своей матери.
Она сжала губы и не смогла выдержать его взгляда, поэтому опустила глаза вниз.
— Мне нужно знать, что ты все поняла, прежде чем я уйду, Габриэль, — тихо произнес Лейн, и она заставила себя посмотреть ему в глаза, потом кивнула.
— Хорошо, проверь все дома, когда вернешься вечером, а потом тащи свою задницу к Брэнди. И найди время на следующей неделе сменить замки, — закончил Лейн и повернулся, чтобы уйти.
— Таннер, — позвала она, Лейн обернулся, напрягся, потому что догадывался, что она свалит его наповал, он замер, увидев стоящую в другом конце комнаты Габриэль Вейл, такую, которую никогда в жизни не видел.
— Прости, — прошептала она, и, черт возьми, он понял, что она вот-вот заплачет.
Вот дерьмо.
Он никогда не видел ее плачущей, кроме, когда она сильно злилась, тогда могли показаться и слезы.
Он развернулся к ней лицом, но не двинулся с места.
— Ты облажалась, — тихо произнес он. — Я облажался, так что знаю, что это не очень приятное чувство, когда понимаешь, как влип. Но все закончилось. Теперь живи дальше.
Она быстро заморгала, и он понял, что она борется со слезами.
Мать твою.
— Габби, — позвал он, и она снова моргнула, но не закрыла глаза, кивнула. — У нас было не так много хороших моментов, но когда ты забывала злиться на меня и на весь мир, то была веселой. Ты никогда не была милой, но, черт возьми, женщина, ты могла бы быть веселой. Ты следила за собой, тогда было на что посмотреть, в тебе все было хорошо. — Он наблюдал, как ее рот медленно открывается, она уставилась на него. — Оглянись, у тебя хорошая работа, хороший дом и два замечательных сына, над воспитанием которых ты усердно трудилась, ты всего достигла сама, ты же понимаешь, что у тебя жизнь лучше, чем у обычных людей, и ты создала ее тоже сама. Ты снова должна научиться быть веселой и потратить на себя время, на себя, а не на какого-то мудака, который не заслуживает ни минуты твоего времени. Ты не хочешь быть одинокой, так не будь, и тогда ты проведешь свое время с тем, кто стоит того. — Она продолжала смотреть на него, и Лейн закончил: — И, Габби, когда ты забываешь злиться на весь мир и не ведешь себя как сука, на тебя хочется потратить время.