— Предполагаю, что в Бурге есть рэкет, четырнадцатилетние, пятнадцатилетние девочки, которых делают проститутками и снимают в порно фильмах. — Она остановилась и повернулась к нему. — Либо этот рэкет уже есть, либо все делается для того, чтобы он был. Одно я знаю наверняка — они набирают девушек через церковь.
Марисса уставилась на него.
— Ты знаешь кого-нибудь, кто занимается этим дерьмом? — спросил Лейн.
Марисса молчала.
Лейн оттолкнулся от машины, но не подошел к ней.
Его голос стал мягким, когда он сказал:
— Марисса, я не видел фильмов с тобой, не хочу, но Дэв говорит, что ты была несовершеннолетней. Ты знаешь кого-нибудь, кто увлекается этим дерьмом?
Она отвела взгляд, но по-прежнему молчала.
— Женщина, — подсказал Лейн, — женщина, которая руководит всем этим шоу.
Глаза Мариссы снова метнулись к нему, ее лицо стало белым, Лейн сделал шаг к ней, встав рядом.
— Они набирают девушек из Молодежной группы при церкви, Марисса. Если ты знаешь кто и как, то должна мне рассказать.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь, ты же не хочешь, чтобы девушки пошли той же дорожкой, по которой заставили тебя идти, — ответил он.
— Она, — Марисса сглотнула и наклонилась к нему, — она отвратительная штучка, Таннер. Послушай, лучше не ввязывайся в это.
— И позволить вербовать несовершеннолетних девушек? — зарычал Лэйн, свирепо глядя на нее.
— Нет. — Она покачала головой и проделала это с трудом. — У нее есть подсадная утка — парень, возможно, не слишком умный, но определенно очень сексуальный. Он соблазняет девушек, затягивая их в капкан. Ты уберешь его, она двинется дальше.
— Не слишком далеко уйдет, учитывая, что ты ее знаешь, — заметил Лейн. — Это значит, что она, по крайней мере, работает в Инди, сколько? Десять лет?
— Если ты хочешь, чтобы твое воссоединение с твоей возлюбленной длилось больше пары недель, держись подальше от нее и от всего, что с этим связано, пусть другие разбираются с ней.
— Что ты о ней знаешь? — не унимался Лейн.
— Она ужасная штучка, — повторила Марисса.
— Что ты знаешь? — нажимал Лейн.
— Я знаю, что тебе лучше не связываться с ней. — Это ничего.
— Черт возьми, Марисса, рассказывай, что знаешь? — выпалил Лейн.
— Я знаю, что у нее есть два рынка девушек, но только об одном она действительно хорошо заботится. Там девушки свежие и молодые. Свежие и молодые. Она использовала меня не на том рынке, о котором она слишком заботится, а на другом. Мне все это не нравилось, но я ни черта не делала, не сопротивлялась, потому что рано поняла, чтобы остаться живой и невредимой, нужно меньше проявлять свое недовольство. Со мной была одна девушка, которая оказалась не такой умной. Так эта сука порезала ее, Таннер, порезала ее внутри. Порезала ее так сильно, что там, внизу, ничего хорошего не будет. Никогда в ее жизни. Она сделала это сама. Сама, не заставляя своих бугаев делать это. Она сделала это сама. Девочке было тринадцать, и даже после того, как она ее порезала, она все равно подстилала ее другим.
— Господи, — прошептал Лейн.
— Тебе лучше ничего этого не знать, — повторила Марисса.
— Как ты выбралась оттуда? — спросил Лейн.
— Тогда она работала под прикрытием приемной семьи, помогла мне пройти через этот ад, пока мне не исполнилось шестнадцать, слишком много для ее клиентуры, — ответила Марисса. — Я не доставляла никаких хлопот, просто делала свою работу, не жаловалась, слишком хорошо соображала, делала, что мне велели, и она отпустила меня, когда больше не могла меня использовать. Отпустила, продав меня, Таннер. Она продала меня продюсерам, которые работали со мной, пока мне не исполнится восемнадцать. И я выбралась из этого ада, потому что у меня отличный минет, было достаточно практики, многие мужчины становятся глупыми, когда им делают отличный минет. Я хотела сделать грудь, поэтому прямо спросила перед тем, как заставила его кончить, сделала грудь. Когда захотела двигаться дальше, прямо спросила перед тем, как заставить его кончить, я должна была двигаться дальше. Затем я немного сбросила вес, изменила прическу, получила новую личность... Из Аниты Девмейер превратилась в Мариссу Гиббонс.
Лейн посмотрел поверх ее головы, и он сделал это, стараясь не прикасаться к ней. Это было не его поле игры. Он не знал ее. Он не думал, что все так обернется. Он никогда не посещал таких мест. Но считал, что ее не удерживали там из-за доброты. И зная о ее жизни гораздо больше, чем он хотел бы знать, причем самое худшее из ее жизни, что могло вообще случиться с несовершеннолетней девушкой, он чувствовал себя обязанным проявить доброту.