Но Петр Иванович молчал. Курбатов, бывало, даже подтрунивал над его молчаливостью и шутливо утверждал, что Мохов окончил не университет, а воспитывался в школе Пифагора. Однако выдержка и такт Курбатову никогда не изменяли. Он еще любезнее разговаривал и пригласил Петра Ивановича бывать у них запросто, предложил довезти домой на своих лошадях. Надя сухо поблагодарила и отказалась. А Петр Иванович сдержанно и молча раскланивался и внимательно следил за лицом Курбатова и восхищался легкостью, с какой Курбатов сдерживал себя.
А Надя дома, поднимаясь по лестнице, совсем упала духом. Она ужасалась своему поведению. И еще сильнее испытывала стыд за свое малодушие и болтовню. Она шла одна по коридору и сама с собой вслух разговаривала, будто она кому-то рассказывала и жаловалась на то, что с ней случилось! И этот «кто-то» — может быть, мать или добрый друг — хотел помочь ее горю.
«Ах, Надя! — говорил «кто-то». — Ну как же ты могла это сделать? Но не отчаивайся! Милая! Не плачь! Ты еще загладишь, искупишь свою вину».
И ей становилось легче, ибо, высказав вслух свои тревоги, мы всегда облегчаем свою душу.
Проводив Надю после спектакля, Петр Иванович медленно возвращался домой. Скрипел снег под ногами, и полная луна насмешливо смотрела с высоты. Резко падали тени от деревьев и домов. Уныло стучали в колотушки ночные сторожа. И ветер доносил из стойбища вой гиляцких собак.
«Боже мой! Какое страшное одиночество! — думал Петр Иванович. — Но почему? Что, собственно, случилось? Она сказала, что ненавидит Курбатова. Что же меня угнетает? Уж конечно, не эта ненависть».
И он пытался разобраться в своих смутных тревогах. «Странно, — думал он, — Надя, такая всегда деликатная, сегодня была резка и взволнованна».
Петр Иванович особенно любил в Наде ее легкую задумчивость. И ему тоже казалось, что в эти минуты она словно вспоминает что-то очень хорошее. Любил ее ясные лучистые глаза. Сегодня они были черными от волнения.
«Хорошо! — продолжал сам с собой размышлять Петр Иванович. — Ну, а Курбатов? Ведь если он признался в своей любви, значит, он твердо что-то решил».
Мохов и Курбатов были люди совершенно разные по характерам, однако Петр Иванович не мог не признать достоинств и преимуществ Павла Георгиевича.
Петр Иванович был человек долга. И долг понимал как обязанность религиозно-нравственную. Курбатов был материалист, в бога не верил и долг понимал как задачу гражданскую. Петр Иванович был честен, тверд в своих убеждениях, молчалив и вежлив. Курбатов был благороден, смел, любил борьбу и опасность и надменно обращался с теми, кого презирал. Петр Иванович черпал силу в религии, Курбатов — в разуме и истине.
И хотя как будто не было никаких к тому оснований, но Петр Иванович считал для себя Надю потерянной. И он шел по пустынной улице, такой одинокий, такой чужой всему, что в отчаянии поднял голову к небу, словно в молитве. А небо было так недосягаемо высоко, и луна, как и прежде, так насмешливо смотрела, что он опять опустил голову и в полной безнадежности повернул в свой скучный и глухой переулок.
Глава VIII. ВЫСТРЕЛ
Актовый зал гимназии был переполнен. Публика стояла в дверях коридора и в самом коридоре, и тем не менее совершенная тишина позволяла слышать каждое слово Екатерины Николаевны. Она произносила вступительную речь на вечере памяти Толстого. Огромный бюст Толстого был украшен лавровым венком, и радостно было видеть живые белые и красные камелии, вплетенные в зеленые листья лавра — символ силы и вечной славы.
Екатерина Николаевна обладала редким, пленительного звучания голосом, который сразу привлекал и располагал к себе слушателей.
— Мне хочется, — сказала Екатерина Николаевна, — напомнить вам в заключение слова Гюго, посвященные другому величайшему борцу за прогресс и свободу человека — Вольтеру, слова, которые столь волнуют наши мысли и чувства: «Обратим наши взоры на великого покойника, который жив для нас до сих пор. Преклонимся перед его великой гробницей. Спросим совета у того, чья жизнь погасла, но чьи идеи, мысли и произведения бессмертны. Что же, если варварство упорствует, пусть философы и художники протестуют. Если меч бесчинствует, пусть цивилизация негодует! Обратимся к славной тени гения! Пусть в присутствии монархий, мечтающих о войне, он произнесет свое могучее слово о праве человека на жизнь, о праве совести на свободу, о превосходстве разума, о святости труда, о благости мира. И так как от тронов идет ночь, пусть свет исходит из гробниц!»
Дружно взорвались аплодисменты. Присутствующий в зале полицмейстер встревоженно оглядывался: кто хлопает? Но хлопали все. И он не успевал запомнить фамилии присутствующих. Людмила Федоровна с пылающими щеками стояла в дверях зала с Курбатовым, Надей и Лизой. Люда была уже в актерской комнате: она в концертном отделении должна была играть Шестую симфонию Чайковского.