Курбатов минуту-другую послушал их далекие, протяжные голоса. И вновь встала в его воображении Надя и ее неприязнь к нему — неприязнь, которую он так хорошо чувствовал. И сила его любви была столь велика, что он вдруг пошатнулся от боли, охватившей всю его душу.
«Что же это за несчастье случилось со мной? — подумал он с удивлением. — Как странно!» Вот он, видный инженер-путеец, прекрасный знаток многих машин и механизмов, стоит в растерянности перед своим неожиданным чувством к этой еще совсем юной девушке с лучистыми глазами.
Он провел рукой по своему лицу, по волосам, покрытым легкой изморозью. Голова его горела.
«Что же мне все-таки делать? — повторял он мысленно, пытаясь себя успокоить. — Что делать? Надо решить что-нибудь... Нет. Соображать нечего. Надо любить, если любишь, но быть честным перед самим собой. А если быть честным, — рассуждал Курбатов, — то следует признать, что жену я давно не люблю. И никто лучше меня не знает, какая это пустая и ничтожная женщина. Брак оказался ужасной ошибкой. И никто не виноват в этом, кроме меня. Люблю и буду любить Надю. Но никогда больше не буду об этом ей говорить».
Он твердо решил. И удивительно — вдруг почувствовал странное облегчение и тишину, словно из темной тайги выбрался на светлую поляну.
Глава X. СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ
Раннее июньское утро. Кругом разлита свежесть и тишина. Надя открыла глаза, быстро накинула японский киримон, всунула босые ноги в соломенные японские шлепанцы и выбежала на балкон, который выходил на реку.
Она нежилась в утренних лучах. Голубизна неба тонула в серебристом спокойствии реки. Высокие горы с противоположного берега бросали резкую лакированную темно-зеленую тень. Паруса шампунок еще розовели на солнце. И катер «Уссури», как всегда накренившись на один борт, так, что его левое колесо вертелось будто в воздухе, тихонечко полз по бухте, направляясь на разгрузку морских пароходов.
Надя сощурилась от яркого солнца и блеска реки и вдруг ахнула от радости и удивления: в бухте, около пристани, в тени мола стоял «Владивосток». Его белая труба уже не дымилась. Значит, он пришел еще ночью. Как же это Надя не слышала свистка? Ну и крепко же она спала!
Да, да, конечно, проспала. Зато как приятно смотреть сейчас на знакомый корпус катера. Он весь белый, и труба так задорно смотрит вперед!
Пароходные трубы Наде всегда казались живыми существами. По трубам она даже определяла характер пароходов и катеров.
Вот скучная серая «Колыма». Даром что она ходит чуть ли не к полюсу. У нее вялая труба, точно ей самой тошно гудеть.
У почтового катера «Слава», пузатенького морского винтового, очень бравый вид. И труба храбрая. Она стоит немного набок, как бескозырка у солдата: «Я никого не боюсь!»
У почтовых пароходов две трубы: они покрашены белой краской, с красной лентой посредине. Это приземистые труженики. Да ведь и правда: сколько одной почты они доставляют в городок! Им не до шуток.
«Уссури» — это хвастунишка. Он с рейда перевозит дорогие колониальные товары и всякие заморские пряности. И труба тоже хвастливая. Тонкая, прямая, визгливая.
На волжских пассажирских пароходах «Сормово» и «Канавино» трубы важничают: «Мы из России, а вы что тут! Дикари!» Трубы у них стройные, выкрашенные белой эмалью, с черной верхней каймой. Нарядные трубы.
А долговязые трубы на старых одноколесных американских пароходах такие смешные! Им не хватает только нахальных пестрых в клетку штанов, как у дяди Сэма.
Прикрываясь рукой от солнца, Надя смотрит на «Владивосток». Значит, Павел Георгиевич вернулся с участка. Она давно уже ждала его приезда. И странно, она любила именно ждать.
С той памятной мартовской ночи Курбатов действительно никогда не говорил Наде о своей любви. Относился к ней ласково, дружески и серьезно. И лишь глаза его порой вспыхивали и выдавали душевную борьбу.
И к Наде вернулось ее прежнее расположение к Павлу Георгиевичу, и вновь беседы и встречи с ним доставляли ей неизменную радость.
С утра Надя веселится, и все у нее ладится, все удается! И мама сегодня нарядная, в любимой кофточке, батистовой, желтенькой, с вышитыми мушками, и такая добрая, веселая, в самом лучшем расположении духа.
— С добрым утром, мамо! — приветствует Надя мать, как бывало в далеком детстве.
Мать нежно целует Надю и радуется счастью — оно плещется в глазах дочки, как вода в переполненном озерце.
— С добрым утром, девочка. Ты весела и оделась сразу. Я не люблю, когда утром ты долго разгуливаешь в ночной кофточке.