Сердце сжалось у Нади. Боже мой! Соня убита! Тихая, кроткая девочка с синими глазами. Какие судьбы! Соня убита, А батюшка жив и получил георгия.
Далекие, ушедшие годы возникли перед Надей, когда она маленькой школьницей трепетала за грешную душу Завьялова. Нет, он не наказан. Он награжден. Он доволен. А Соня с глазами барвинка убита. Но как трудно, невозможно представить эти глаза, словно утреннее небо, которые уже никогда не раскроются навстречу его дивному сиянию.
А вечером приехал Курбатов.
С тех пор как он расстался с Надей, не было дня, когда бы она безраздельно не владела всем его существом; что бы он ни делал, чем бы ни занимался, он ощущал ее всегда, она незримо присутствовала возле или где-то очень близко; беседовал ли он с друзьями — она вслушивалась в его слова, писал ли он — она следила за его рукой; она успокаивала его, оберегала и гордилась его успехами.
Надя не знала, что Курбатов должен приехать, не знала, что он был вызван в министерство. А писем Павел Георгиевич не писал. Изредка лишь приписывал Наде несколько слов в письмах дочери.
Приезд Курбатова был неожиданной радостью. Надя вечером переводила «Записки о галльской войне» и, дойдя до вдохновенных речей Оргеторикса, который воодушевил гельветов стремительно готовиться к войне, задумалась.
Вспомнила вновь Соню и других ушедших на войну. И загрустила. Сколько убитых! Сколько слез и сирот! За что? За что убита Соня? И многие, многие безвестные люди...
В комнате, не очень щедро освещенной настольной керосиновой лампой, было тихо. Тетя ушла в магазин. И только крошечный хозяйский котенок мурлыкал на кушетке да тикали стенные часы.
В коридоре зазвенел звонок. Хлопнула входная дверь. Кто-то спросил: «Дома?» И хозяйка кому-то ответила...
Надя чуть склонила голову, прислушалась. Сердце забилось учащенно.
Раздался стук в дверь, негромкий, но отчетливый. Кроме хозяйки, к ним обычно никто не стучал. Но этот звук был иной — бережный и удивительно знакомый. Надя поспешно встала из-за стола. Открыла дверь. «Войдите», — хотела она сказать и обомлела: сверкнули черные прекрасные глаза Люды. Раскрасневшаяся и немного запыхавшаяся после крутой лестницы, она стояла в нарядной белой шубке из меха и ласково смотрела на подругу.
За ней, сняв фуражку и приглаживая волнистые волосы, Курбатов с просиявшим лицом с трудом сдерживал волнение, чтобы не броситься Наде навстречу.
— Здравствуйте, Надя! Незваный гость хуже татарина, а званый хуже незваного, — оживленно говорил Курбатов, всматриваясь пристально в Надино лицо, любуясь ее трогательной растерянностью и стараясь шуткой скрыть свое собственное смущение.
А Надя в самом деле совсем потерялась. Ей вдруг показалось, что она дома, в своем городке и что Курбатовы пришли пригласить ее на каток. Но угодливый голос хозяйки вывел ее из этого оцепенения: «Барышня! Позвольте мне помочь вам». Опытный глаз сразу схватил, что приезжие — люди состоятельные. Об этом свидетельствовали нарядная меховая шубка Люды и большие свертки в красивой упаковке от Кравта.
Надя, бледная, с трепещущими влажными ресницами, бросилась к Люде, но Павел Георгиевич предупредил ее, помог дочери снять шубку и калоши.
И наконец все вошли в комнату.
Надя усаживала гостей, заботливо переставляла стулья и, все еще возбужденная, быстро задавала вопросы и не вслушивалась в ответы, которые тут же забывала, опять спрашивала — здорова ли мать, долго ли они пробудут, что нового в городке. И, когда все немного успокоились, Люда стала рассказывать о впечатлениях далекого пути.
Она сидела на кушетке, Надя стояла около нее, а Павел Георгиевич устроился в тени этажерки, облокотившись на высокое плетеное кресло.
С едва заметной улыбкой следил он за Надиным, еще детски юным лицом. Как она старалась сосредоточиться! Вздыхала и наклоняла голову, откидывала пушистый локон со лба, порой изумленно приподнимала ломаные брови, порой укоризненно качала головой. И хотя волнение не покидало ее, но в каждом ее движении было столько мягкости, столько врожденной грации, что всякий раз, когда она меняла положение, тоненькая фигурка так ясно выявляла душевное состояние — грусть, восторг или удивление, — что Павлу Георгиевичу доставляло наслаждение любоваться всем этим, словно картиной.
И Курбатов, как всегда, в присутствии Нади ощущал покой, и, как всегда, только чистые мысли и добрые желания постоянно наполняли его душу, столь уставшую от мучительных тревог и сомнений.
И представилось ему, что он уже когда-то жил в этой комнате и сейчас просто вернулся сюда издалека. И все здесь ему было мило, все родное и любимое: и книги на этажерке, и лохматый удивленный котенок, выгнувший спину верблюдом для устрашения чужих, и Юлий Цезарь, и какая-то особенная благородная скромность жизни, где каждый предмет хранил черты дорогого его сердцу существа.