И, как в далекой юности, Павлу Георгиевичу думалось, что вот-вот должно случиться что-то очень важное и тогда все станет ясным и он обретет настоящую правду и смысл жизни.
В коридоре раздались громкие шаги, и в комнату шумно вошла тетя Дуня.
Павел Георгиевич быстро пошел ей навстречу, почтительно поцеловал тетину сильную руку и помог освободиться от шубы и покупок. Люда чуть заметно присела здороваясь.
— Вот бог радости послал! — приветливо сказала тетя, грузно опускаясь на плетеное кресло, предупредительно предложенное ей Павлом Георгиевичем.
Тетя прежде не любила Курбатова за его гордость, но он так неподдельно всюду выказывал свое не только уважение, но и восхищение этой простой женщиной, которая вся была олицетворением вечного, неустанного трудолюбия, что, чуткая к малейшей неискренности, тетя не могла не оценить его расположения.
И сейчас Курбатов хвалил комнату, где тетя устроилась, как другой не сумеет устроиться и в отдельной квартире, использовав каждый уголок самым лучшим образом и сохраняя во всем удобство, уют и чистоту. Тетя видела, что Павел Георгиевич понимал, сколько вкуса, мысли и таланта надо было проявить, чтобы заставить эту небольшую комнату служить самым разнообразным жизненным нуждам.
Особенно любовался Курбатов раздвижной ширмой, которую тетя искусно сделала из бус, и обыкновенной голландской печкой, собственноручно переделанной тетей в шведку и украшенной цветными изразцами, в поисках которых она пешком исходила всю столицу.
— Ах, батюшки мои! — сказала тетя. — Что же это я сижу! Сейчас поставлю самовар. У меня в шведке всегда горячие угли. А здесь ведь только кофей пьют.
И тетя принялась хлопотать.
Павел Георгиевич очень ценил золотые руки, ибо и сам умел и любил мастерить, стругать и красить. Он с удовольствием наблюдал, как ловко и быстро действовали тетины руки, не пролив ни одной капельки воды, как аккуратно набрала она в совочек красных угольков, не уронив ни одной искорки, как в одну минуту раздула самовар, причем даже и струйки дыма не устремилось в легкий, свежий воздух комнаты.
— А ведь мы, Евдокия Алексеевна, привезли вам наши дальневосточные гостинцы. Икра всех цветов и сортов: черная, красная и желтая. Балычки, брюшки и пупки. Ну, и из Питера кое-чего. Разрешите все это вручить вам, — любезно предложил Курбатов.
— Пойдем, Надюша, посмотрим, — предложила Люда, и девочки вышли в коридор, где несколько японских корзинок горкой стояли одна на другой.
— Да ведь это же целый склад! — сказала Надя.
— Нет. Это только часть. А большой склад остался в гостинице, — объяснил следовавший за ними Курбатов.
В столице Надя чувствовала себя ничтожной песчинкой. Она часто думала, что вот на свете столько городов, и в городах столько домов, и в домах множество квартир, а в квартирах не счесть комнат и бог знает сколько окон!
А она, Надя, смотрит в единственное окно, обращенное даже не на улицу, а во второй, внутренний и скучный двор, где нет ни собак, ни коров и даже воробьи не залетают, потому что им тут нечего клевать.
Здесь люди резко делились на важных и на людей «так себе». Важные нигде не показывались. Они ездили в закрытых каретах, в щегольских ландо, а люди «так себе» ездили в трамваях и ходили пешком.
И Надя твердо решила по окончании курсов служить в своем городке или там, где захочет мать, — может быть, поближе к ее родным местам в Семиречье.
Тетя тоже не одобряла столичную жизнь. Кухни, правда, тут есть, но хозяйки готовят на примусах. Запасов никто не делал: их негде было хранить да и не к чему, всегда можно было купить свежее чухонское масло и молоко, от Филиппова получить любое тесто — слоеное, заварное, пресное, кислое, песочное, — словом, какое душе угодно. Но разве можно это сравнить с теми воздушными пирогами, которые тетя умудрялась печь в своей переделанной голландке!
В первое же воскресенье Павел Георгиевич пригласил девочек в Эрмитаж, откуда они пошли обедать в «Селект», гостиницу, где остановился Курбатов. Надя первый раз была в ресторане. И Курбатов шутил, что еще многое в жизни предстоит ей изведать «в первый раз».
На другой день обедали в вегетарианской столовой на Невском. И, заказывая обед, Курбатов обратил внимание Нади и Люды на необыкновенную профессиональную память официанток, прислуживающих за столом. Известно, что вегетарианский обед состоит, как и китайский, из множества всяких закусок, салатов и соусов. И все же официантка, выслушав сразу весь заказ, ничего не записывая, уже через несколько минут несет вам все на подносе, который она легко держит высоко над головой, и, никого не переспрашивая и ничего не спутав, ставит каждое блюдо возле того, кто именно его заказал.