Но уже не ездил в своей щегольской пролетке и не гремел саблей рыжий полицмейстер. Еще по санной дороге поспешил уехать губернатор, а горный исправник и многие богачи перебрались в Японию и Харбин.
Не развевался больше и флаг на шпиле курцевского дома. Торговый дом «Курц и Синюшкин» перестал существовать. С тех пор как основные капиталы еще при жизни господина Курца были переведены в Германию, магазин сократил свои операции. И Курбатов осенью шестнадцатого года на правах опекуна продал английской фирме огромный и теперь убыточный магазин, дорогой сад и дом, а для Мани и Фильки оставил небольшой комфортабельный флигель и примыкающий к нему пруд с «Золотым Васильком».
Той же осенью Павка, милый Павка, славный капитан «Золотого Василька», с группой реалистов ушел добровольцем в действующую армию. А Гемку Курбатов отправил в Томск к своему брату, профессору Технологического института, и упросил его хоть как-нибудь подготовить юношу, чтобы он мог экстерном сдать экзамены на аттестат зрелости.
Екатерину Николаевну избрали председателем педагогического совета: должность начальницы была упразднена. Директор реального училища покинул городок, и на его место выбрали Петра Ивановича Мохова.
Избрали и нового городского голову, из правых эсеров. Он не был богат, как прежний, однако жена его уже не кланялась знакомым, а только снисходительно отвечала на поклоны чуть приметным опусканием ресниц. Она, как и Шура Чернова, была уверена, что революция совершилась преимущественно для возвеличения и благополучия ее мужа.
В стране шла подготовка к выборам в Учредительное собрание. И в городке на витринах висели большие разноцветные плакаты. «Голосуйте за список №2!» — предлагали кадеты. «Голосуйте за список № 5!» — это был список большевиков.
Надя с удивлением рассматривала плакаты. Она и не подозревала, что в ее городке тоже оказались большевики. Один из них, Гриша Михайлов, служил у Курбатова в порту. Павел Георгиевич до революции брал его на поруки. Прежде в городке Гришу просто называли «красным». А теперь среди «красных» стали различать кадетов, эсеров, меньшевиков и даже большевиков.
В городке росли цены на продукты. И тетя Дуня, по утрам возвращаясь с базара, сокрушалась, что вздорожало масло и мясо. Однако со свойственным ей искусством умудрялась покупать говяжье сало и приготовлять его так, что никто не догадывался, что обед сделан не на масле.
Глава Временного правительства Керенский выпустил «Заем свободы». И многие, в том числе и тетя, все свои сбережения от чистого сердца «убухали» на этот ничем не обеспеченный заем. Появились новые бумажные деньги, «керенки», — зеленые и коричневые квадратики в двадцать и сорок рублей. Были и более крупные ассигнации, с изображением Таврического дворца — Государственной думы. В народе их называли «с баней».
Курбатова назначили управляющим золотосплавкой. И он с возмущением рассказывал Екатерине Николаевне, что золотопромышленники перестали сдавать золото. А некоторые забирают свои вклады из банков и переводят за границу, в японские банки. У Курбатова начались нелады с местными промышленниками.
Близилась осень. Надя должна была сдавать государственные экзамены.
Тревога теснила сердце Екатерины Николаевны. Неужели расстаться с дочкой в такое время!
Но и оставить ее дома тоже было страшно. Городок теперь внушал Екатерине Николаевне опасения. Его оторванность от жизни большой страны, особенно во время длительных распутиц, близость к Японии грозили большими бедами.
Привычный, размеренный уклад жизни нарушился. Кто знает, какие силы неожиданно вырвутся и разгуляются, никем и ничем не сдерживаемые.
В городке появилось много пришлых людей. Откуда и зачем они стремились сюда, на окраину? Какие-то демобилизованные из действующей армии, беженцы, потерявшие свои дома, и просто люди, жаждущие приключений. Весь этот народ, словно бурей поднятый с насиженных мест, был возбужден, к чему-то стремился, чего-то выжидал. Это была стихия. Все это смутно чувствовала Екатерина Николаевна. Она видела, что жизнь поколебалась и что жить по-прежнему нельзя, и торопилась отправить Надю из городка, пока не прекратилась навигация.
А Наде и хотелось остаться дома, и в то же время она не могла смириться с мыслью, что ее заветная мечта получить диплом вдруг может не осуществиться, когда ей осталось сдать всего лишь несколько государственных экзаменов. Это казалось жестокой обидой, непоправимым несчастьем. Словно у нее физически отнимали что-то такое, без чего она лишится своей уверенности, защиты перед невзгодами жизни. Мир все еще по-детски казался ей устойчивым. И она не понимала ни тревог матери, ни опасений Курбатова, когда тот говорил, что могут стать железные дороги, может прекратиться связь с центром и снабжение городов продуктами.