Кузнецов слушал внимательно. Он давно узнал в Наде ту девушку, которую встретил с ребенком в холодное утро 26 октября. Ему нравились ее скромность и трудолюбие. Проходя мимо ее комнаты, он всегда через стекло видел силуэт, склоненный над книгой. Его привлекали ясные, солнечные глаза, в которых он замечал испуг, когда она спрашивала, отогнали ли белых, и ее печальная, сникшая тоненькая фигурка, когда он не мог ей сказать ничего утешительного.
— А вы пошли бы работать к большевикам? — неожиданно спросил Кузнецов, глядя прямо в глаза Наде.
И вдруг она увидела его синие-синие, ясные глаза, словно омытые слезой, какие бывают только у детей. Это так не подходило к его стариковской сутулой спине.
— К большевикам? — переспросила Надя. — К каким большевикам? Ах да! К большевикам. А почему же нет? Конечно бы, пошла. Но меня никто не возьмет.
— Нет, возьмут, — сказал Кузнецов. — Я дам вам записку. Вы пойдете с ней завтра в ревком. А в «Пчелку» больше совсем не ходите. Вы знаете, где ревком?
Конечно, Надя знает. Это большой красивый дворец на углу главной улицы.
— Спросите там товарища Семина. В секретариате. К сожалению, я сам завтра еду в командировку.
Кузнецов быстро написал что-то на клочке бумаги и подал Наде. Она протянула руку и с благодарностью посмотрела ему в глаза.
Ясное холодное утро. Цвела черемуха, и распускался дуб. В эти дни всегда свежеет. Надя надела драповое темно-зеленое пальто и белую фетровую шляпу и опустила черную шелковую вуаль.
Вот он, красивый белый дворец! Витая лестница с чугунными перилами привела Надю к парадной двери. Она была раскрыта.
Вид вестибюля не соответствовал внешнему впечатлению дворца. В вестибюле темно: маленькая запыленная электрическая лампочка тускло освещала его. Грязные кресла в стиле рококо стояли около стен. Валялись бумажки, окурки, семечки. Налево дверь вела в приемную секретариата.
Там тоже мрачно. Народ толпился возле столов. Солдаты в шапках, в шинелях, с винтовками. Все громко и бестолково разговаривали, и трудно было понять, кто кого слушает.
Направо возле белой изразцовой печки стоял небольшой ломберный столик. Надя подошла к нему, потому что он был свободнее и виднее. Молодой человек среднего роста, военной выправки, в черном суконном френче говорил по телефону. Наде понравились его ясные и спокойные ответы, такие ясные, что и она поняла, о чем идет разговор... Человек в черном костюме повесил трубку на аппарат, и Надя, воспользовавшись этим, подала ему записочку Кузнецова.
Оказалось, что это и был товарищ Семин, к которому посылал Надю Кузнецов.
Семин внимательно прочитал записку, сложил ее аккуратно и положил в левый карманчик своего френча...
— Что ж, — сказал он, вскинув светлые глаза, — работа есть. Только нужна одна формальность. — Он кивнул головой Наде, и они вместе отошли от столика в сторонку.
И Семин вполголоса сказал Наде, что требуется ее заявление с просьбой предоставить работу в ревкоме и, кроме того, — тут он еще более понизил голос, — нужна подписка, что Надя стоит на платформе Советской власти.
Семин сказал это почти шепотом, но его пытливые глаза так и впились в Надю.
Совершенно твердо, без всякой запинки Надя согласилась написать заявление и дать подписку о платформе и опять, как при разговоре с Кузнецовым, открыто и благодарно ответила взглядом на испытующий вопрос Семина.
Семин понял ее. Его глаза сверкнули лаской, и все лицо на мгновение осветилось умной улыбкой.
Тяжесть и неловкость были устранены. Он свободно задавал Наде вопросы, и она охотно отвечала ему.
— Значит, вы только что окончили университет по историко-филологическому факультету. Чудесно! Будете работать у нас в ревкоме.
Он вырвал лист бумаги из блокнота и дал Наде ручку. Она тут же написала обе нужные бумаги, даже не присев на стул, а только немного отойдя к концу маленького, сложенного пополам ломберного столика.
Надя поставила свою подпись и подняла глаза, ища пресс-папье... И в это время ее глаза из-под вуали встретились с глазами человека, стоящего возле нее с правой стороны, который внимательно смотрел ей под руку.
Взгляд Нади небрежно скользнул по нему, но на всю жизнь она запомнила то брезгливое ощущение, которое мимолетно ощутила при этом.
Человек стоял без кепки — он вертел ее в руках, — в выжидательной позе, угодливо вытянув лысеющую, коротко остриженную голову. Старое, засаленное коверкотовое пальто сидело на нем точно с чужого плеча.
Но не это не понравилось Наде. Ее поразили его глаза. Быстрые, бегающие, с острым злым огнем, который он сразу тушил, как только к нему кто-нибудь обращался.