— А ты, старик, не больно грозно, тут ведь не Москва: в Москве тебе воля над нами измываться, а здесь твоей воли нет! — сердито крикнул на старого камердинера дворовый Никашка.
Злобой и ненавистью сверкнули его глаза.
Григорий Наумович прикусил язык.
Он догадался, что дух своеволия и безначалия отразился и на Никашке.
— Что ж, Никашка, и ты мятежником что ли задумал быть? Убить меня, может, хочешь? Что ж, вершай! Я сопротивляться не стану! — наклонив голову, тихо проговорил Григорий Наумович.
— Зачем убивать: я не душегуб, а только вот что, Григорий Наумович, все деньги, что есть у тебя, выкладывай; Мишка, я и Ванька кучер решили тебя обобрать дочиста, коней взять и с тобой проститься честь-честью.
— Куда ж вы пойдете? Куда бежите?
— Куда бегут другие, туда и мы.
— Уж не к Пугачеву ли, не к самозванцу ли окаянному?
— А хоть бы и к нему!
— Ох, Никашка, Никашка! Какой ты грех принимаешь на свою душу.
— А ты выкладывай деньги-то, будет тебе наставления-то читать! Было время, слушали, а теперь ты нас послушай, вот что!
Двое княжеских дворовых, Никашка и Мишка, а также кучер, управлявший лошадьми, на которых ехал Григорий Наумович, сговорились ограбить его и бежать к самозванцу; вольная, пьяная жизнь их к себе манила; волей-неволей, пришлось старику-камердинеру отдать все деньги, находившиеся при нем.
— Ребята! Побойтесь Бога, не грабьте меня дочиста, оставьте и мне малую толику, чтобы можно было до Москвы добраться, — слезливым голосом проговорил Григорий Наумович.
Эти слова тронули дворовых; они дали старику-камердинеру на дорогу в Москву два серебряных рубля, потом сели в тарантас, с громким смехом и песнями быстро съехали с княжеского двора и понеслись по дороге к Казани, оставив Григория Наумовича совершенно одного в выжженной и ограбленной княжеской усадьбе.
Старик-камердинер, всплакнув о своей участи и погоревав на пепелище усадьбы, понуря голову, направился к уцелевшему домику сельского священника.
Проходя усадьбой и селом, Григорий Наумович, громко произнес такие слова:
— Кто жив человек? Откликнись!..
Но только одно эхо было ему ответом, как будто и усадьба, и село вымерли и застыли, — ни единого отклика. Впрочем, несколько собак голодных, исхудалых встретили старика-камердинера на околице села с громким лаем, но он взмахнул на них палкой, и собаки разбежались.
LXI
Теперь расскажем, что произошло в казанской вотчине князя Полянского и куда подевались ее обитатели, в том числе приказчик с своею семьей и заключенный молодой офицер Серебряков.
Несмотря на все угрозы приказчика Егора Ястреба, крестьяне села Егорьевского чуть не десятками бежали к Пугачеву, покидая свои избы и свои семьи; а некоторые из беглецов забирали жен и детей и в ночную пору оставляли свое родное село.
Тянула их к Пугачеву обещанная им привольная жизнь, так что большое село все пустело да пустело. Старик-приказчик принимал строгие и крутые меры к поимке беглецов, наряжал за ними погоню, но они безуспешно «пропадали», то есть не возвращались домой. Егор Ястреб просто потерял голову, не знал, что делать, на что решиться. А между тем грозные слухи о том, что Пугачев с своею многочисленною оравой в недалеком будущем очутится у Казани и непременно возьмет этот город, становились все тревожнее и тревожнее; старый приказчик уведомил о том письменно князя Полянского и, как уже знаем, просил у него подмоги.
Но князь Платон Алексеевич не придавал большого значения тем слухам, которые ходили про Пугачева, и медлил послать «подмогу», а послал туда только, как уже сказали, своего доверенного камердинера и двух дворовых.
По прошествии нескольких дней по отъезде Григория Наумовича в казанскую вотчину, князь Полянский, наконец, решился послать туда человек сорок дворовых, вооружив их ружьями и саблями.
Этим дворовым князь приказывал беспрекословно слушаться как приказчика Егора Ястреба, так и камердинера своего Григория Наумовича; но этот отряд тоже опоздал; приди он вовремя, может быть, тогда бы княжеские дворовые сумели отстоять усадьбу и спасти ее от разграбления и пожара, потому что на усадьбу напала шайка, состоящая не более как из ста человек, во главе с Чикою.
Емелька Пугачев внял просьбам двух мужиков Пантелея и Демьяна и отправил в село Егорьевское в усадьбу своего «главного адъютанта и министра» Чику, дав под его начало из своей шайки с сотню мятежников.
— Да будет ли какой толк? Может, своих ребяток я понапрасну измучаю и в княжеской усадьбе пожива будет грошевая? — сказал Пугачев, обращаясь к коленопреклоненным пред ним егорьевским мужикам Пантелею и Демьяну.