— Как толку не быть, ваше царское величество? Толк должен быть беспременно, потому самому наш князь на всю губернию славится богатством, и погреть руки около его усадьбы можно, батюшка-царь! — проговорил Пантелей с земным поклоном самозванцу.
— Амбары-то да кладовые от княжеского добра ломятся! — добавил мужик Демьян.
— Да сам князь ваш где живет? ведь не в усадьбе? — спросил Пугачев.
— Не-е… не в усадьбе! где ему жить в усадьбе? в Питере, слышь, а может и в Москве наш князь пребывает, — пояснил старик Пантелей.
— Хорошо бы изловить самого князя.
— Хорошо бы, знамо, батюшка-царь! Да где его изловишь: хитер! к нам в усадьбу и не заглядывает.
— А если бы я изловил вашего князя, то беспременно отдал бы его вам на потеху: что бы хотели вы, то с ним и делали.
— Мы бы его прямехонько на сук, батюшка-царь! — с злорадной улыбкой проговорил Демьян.
— А то в мешок, да в воду, — добавил Пантелей.
— Что ж? Здесь в усадьбе не отыщешь вашего князя — постараемся в Москве его найти, от наших рук не уйдет; я всех князей и графов сиятельных в свои руки заберу и вам на потеху отдам! — хвастливо крикнул Пугачев.
— Уж и потешились бы над ними — во как бы потешились!.. Они над нами потешались, а мы над ними — любо будет!
— И потешайтесь, детушки, потешайтесь на здоровье, всех ваших ворогов живыми вам выдам, — крикнул Пугачев, обращаясь к окружающим его казакам и мятежникам.
— Буди здрав на долги годы, государь! — громким раскатистым эхом раздалось в их стане.
Старик Пантелей и мужик Демьян взялись быть вожаками шайки, которую вел в казанскую вотчину князя Полянского отъявленный вор и разбойник Чика.
Путь им был не малый; по дороге Чика останавливался в селах и деревнях, возмущая народ, рассказывая различные сказки про «объявившегося амператора» Петра Федоровича и объявляя его именем мужикам волю и разные льготы.
Мужики, недовольные своими помещиками и их приказчиками, рады были этому посулу и приставали к шайке, которая все увеличивалась и увеличивалась.
Навстречу им кой-где высылались слабые отряды, происходили стычки, которые всегда кончались в пользу мятежников.
Казанский губернатор занят был приготовлениями к обороне города, да к тому же он и не знал про шайку Чики, которая беспрепятственно и подошла к усадьбе князя Полянского.
LXII
Старик Егор Ястреб и дворовые, находившиеся в княжеской усадьбе, не подозревали, что грозная туча готова была на них обрушиться, хотя в усадьбе и знали, что невдалеке бродит всякий сброд, составлявший отдельные шайки, этот сброд нападает на усадьбы и уводит с собою из сел и деревень мужиков.
Но Егор Ястреб и находившиеся у него в подчинении дворовые не особенно боялись этого: во-первых, они думали, разбойники не дерзнут напасть на усадьбу князя, так как она расположена невдалеке от города, в котором находится войско; а еще потому, что сама усадьба почти неприступна, по причине своих высоких каменных стен и железных ворот.
Но все-таки Егор Ястреб принял некоторые меры предосторожности: он перевел человек двадцать здоровых мужиков и парней из села Егорьевского в усадьбу, вооружив их ружьями, пиками, топорами и вилами. Приказчик уверен был в благонадежности этих мужиков. Ворота и днем и ночью постоянно находились на запоре.
На сторожевой башне, находившейся у стены, сторожевые днем и ночью зорко смотрели на дорогу, не появились бы какие-либо незваные, непрошеные гости.
Однажды, перед рассветом, на сторожевой башне дремал молодой парень Игнатка. Он, чтобы прогнать свою дремоту, мурлыкал какую-то песню и таращил глаза на дорогу, которая ведет из села в барскую усадьбу.
Вот ясно слышатся ему отдаленные крики, голоса, конский топот, и, наконец, ружейные выстрелы, но их было немного. Вскоре наступила опять тишина.
— Что это такоеча? Кто-то палит. Уж не лиходеи ли?.. Да не-е!.. Может, заезжие охотники охотятся в лесу да в болоте. Лиходеи к нам не пойдут, потому взять с нас нечего: ведь лбом каменную стену не прошибешь! — так вслух рассуждал Игнатка, прислушиваясь к отдаленным выстрелам и крикам. Но то и другое, как уже сказали, вскоре замолкло. Наступила опять тишина, прерываемая только пением птиц, которые приветствовали наступающее ясное, летнее утро.
— Ишь как заливается птаха Божья! Старые люди говорят, что эти Божьи птахи Христа славят. Мы теперича, значит, поутру Богу молиться, а птица нет… этим она, вишь, Христа славит. Эх, а сон меня так и морит… уж очень перед утром разморило. Кажись, так бы и растянулся, да приказчик зол — плетью отхлестает: недаром Ястребом прозывается; так, старый дьявол и налетит на тебя, ровно ястреб на птицу. Эх, ты, жизнь! Люди добрые теперь вставать хотят, а я всю ночь не спал; сменюсь — в избу, да и спать! Какого лешего здесь торчать-то! Постой-ка, вон какой-то мужичонка бредет, прямехонько к башне… Чего ему надо?.. Ишь спешит!.. Что это у него в руках-то?.. Никак пика?.. Так и есть! Ишь, размахивает ей! Что ему надо? Батюшки!.. Отцы мои родные!.. Да никак это беглый Демьянка!.. Так и есть… по бороде и носу его узнал. Ишь ты вырядился: кафтанище и шапку казацкую надел! Ну, чудо! Зачем только?